After death

      Из-за сильного недосыпа Германию мучили провалы в памяти — он не мог вспомнить, что делал буквально несколько часов назад. Сегодня было такое же утро, как и вчера, то же шуршание шин, проносящиеся городские пейзажи, светлое небо без облаков, но одновременно всё было совсем другое. Немец зажмурился, потёр глаза пальцами, затем открыл веки и посмотрел перед собой. Впереди была широкая дорога с частыми подъёмами и развязками, над ней проносились зелёные железные таблицы с белыми русскими буквами, где-то в дали, среди небольших прямоугольных панельных домов, виднелся высокий стеклянный офисный комплекс, устремившийся в небо. Луч света упал на лицо блондина, тот повернул голову в сторону. Слева от немца сидел Россия, со спокойным лицом держа руль.       — Куда мы едем? — сонно спросил Герман, разминая плечи.       — Туда, где я нашёл этот злосчастный железный крест, — ответил Дмитрий, кратко взглянув на мужчину, и пояснил, — на дачу моего отца.       Герман нахмурился и несколько секунд промолчал.       — Мы же хотели осмотреть останки твоего отца.       — Ну, как раз и едем, — шатен выгнул бровь, — ты же вправду не думал, что я их буду хранить в центре, у всех на виду?       — Да… Нет, но я не… — запнулся немец, пытаясь понять слова приятеля. —  То есть, то, что лежит на красной площади в мавзолее рядом с телом Ленина…       — Просто реплика, — окончил фразу Дмитрий, — ты серьёзно думал, что это реальные останки? Да, в первые несколько лет там действительно лежал отец, точнее… То, на что он распался… Но потом я попросил сделать реплику из стекла.       — А ведь люди приходят туда и действительно думают, что это остаток сильнейшей государственности…       — Пусть думают, — в голосе появилась нотка недовольства. — Для них это всего лишь красивые красные камни, символизирующие крах СССР и прежней эпохи, они смотрят лишь на политику и историю, но им никогда не понять, что действительно чувствуют воплощения государственности, и что эти воплощения тоже люди, такие же. Это просто труп, хоть и не самый обычный. Я не хочу, чтобы кто-то видел то, что я держал на руках в девяносто первом году и… Неважно. Не забивай голову, просто меня это злит. Сильно злит.       Герман молчал. Он вспомнил, что русский говорил о смерти буквально вчера, около склепа, как он смеялся, а сейчас от его слов только пошёл холодок по спине. Он никогда не спрашивал и не знал, почему Россия так холодно относится к СССР, однако понимал, что тут дело не только в разных политических взглядах.       «Видимо, вся эта тема с его отцом сильно ранит, — подумал про себя немец и ещё раз взглянул на лицо русского, — не хочу на него давить, но так хочется узнать… Потом.».       Герман решил перевести тему.       — Далеко ещё ехать?       — Да нет, ещё минут сорок, дороги свободные, — шатен взглянул на панельку с датчиками, — а если поднажму, то ещё меньше…       — Ты и так превышаешь скорость, имей совесть! — Герман указал на быстро ушедший скоростной знак.       — Ой да ну, тут и так машин нет!       — Поэтому люди и попадают в аварии — думают так же, как и ты, что проскочат быстренько, а потом оказываются в больнице или на том свете!       — Да хватит мандить, нормально я вожу! — Дмитрий повернулся лицом к Герману. — А вот ты что-то вчера правила не соблюдал, и я чуть твоё лобовое стекло своей башкой не рассёк!       — Я знал, что делаю, а ты вообще не пристегнулся! И ты бы скорее свою башку разбил, чем стекло! — в мыслях Германии так же скоро пронеслись мысли, как тот знак: «Если там вообще ещё что осталось, и будет что бить…»       — Конечно, блять, я думал, что вы, немцы, всегда спокойно водите, вот я и положился на тебя!       — Да ты даже сейчас не пристегнулся!       — А ты тему не перево…       — Машина!       Дмитрий резко повернул руль в сторону и нажал на тормоз. Машину занесло вбок, через несколько напряжённых секунд машина ехала стабильно, но уже не так быстро.       — Пристегнись, — прошипел Герман сквозь зубы, и Дмитрий тут же послушался, ничего не ответив.       Но про себя русский отметил, что больше он не хочет ездить с Германией на автомобилях. Желательно никогда.       — Тебе ещё нужно доказывать, как важно соблюдать правила дорожного движения? Мы чуть в аварию не попали и не слетели с этой чёртовой эстакады, — буркнул немец, скрещивая руки на груди.       — Но не слетели же.       — Но могли, не заметь я машину, — Россия закатил глаза и цокнул, — вообще-то, ты должен был сосредоточиться на дороге, а не…       — Но не слетели же!       Германия ещё не смекнул, что его русский приятель живёт по девизу «Могло ёбнуть, но не ёбнуло же!», и все эти нравоучительные беседы совершенно бесполезны.       — Да и вообще, машина — это самое простое, чем я управлял, — на зло Герману продолжил Дмитрий, — ты вот управлял трактором? Таким хорошим белорусским трактором? Вот я управлял, когда ещё мелким был, после войны. Меня отец просто посадил в кабину, включил что-то и поехал, а сам из кабины выпрыгнул! Мол, катись дальше и мне насрать, что ты умеешь только на велосипеде кататься. И я понял, как этой хернёй управлять только когда чуть не врезался в чей-то дом! А потом я выпрыгиваю из кабины и ору, что я мог бы чей-то дом разгромить, и знаешь, что мне ответил папаня?       — Дай угадаю…       — «Ну ты же не врезался!» — перебил шатен.       Герман усмехнулся.       — А я всю Вторую Мировую был мехводом танков, и там мне уже в прямом смысле припекало задницу от горячего металла, а учитывая, что я несколько раз чуть не умирал там, то припекало у меня частенько! Я уверен, что Т-1 куда тяжелее, чем трактор, про пантеру и тигра — говорить нечего!       Дмитрий открыл рот, чтобы что-то сказать, но промолчал. Но затем прошептал:       — Один один, сучка…       — Ты что, назвал меня сучкой?!       — Герман, блять, это выражение! — русский уже стал готовиться к новому словесному немецкому нравоучительному потоку от своего пассажира, но опередил его. — Всё, закрыли тему! Мы уже скоро приедем.       Германия тяжело вздохнул и отвернул голову к окну, провожая взглядом высотные дома Москвы и начиная наблюдать за густой зеленью леса. В глубине самого себя он был немного разочарован: «Сучка…» — мельком он повторил за Димой в мыслях.

***

      Герман снова проснулся, но уже от громкого хлопка закрывающейся двери машины. Лениво посмотрел на наручные часы — прошло около получаса. Автомобиль стоял около чего-то, напоминавшее дорогу в типичном российском селе — смесь гравия, песка и ещё каких-то камней, высыпанную в не очень ровную полосу, но вокруг неё не было никакого намёка на людское поселение, только густые заросли и высокие деревья, через листву которых даже не проходил солнечный свет. Немец невольно вспоминал вчерашний день, сравнивая германские леса со здешними.       «Здесь всё какое-то другое, — делал выводы про себя Герман, пытаясь рассмотреть что-то в листве огромного дуба, — может мне так кажется, а может нет, но здесь всё какое-то более тёмное и загадочное, неухоженное, нежели у меня… Хотя тут те же деревья, те же цветы, кустарники, трава, птицы поют так же…»       Внезапно перед окном появилась серо-голубая фигура, которая несколько раз легонько стукнула краешком ключа по стеклу. Германия вздрогнул.       — Проснулся? — глухо прозвучал низкий голос с хрипотцой. — Вылезай давай, приехали.       Блондин торопливо отстегнул ремень и послушно вышел из машины. Россия в это время уже спокойно шёл вдоль этой же дороги, попутно доставая белый коробок и зажигалку. Герман быстро догнал его, пристроившись рядом, и стал глядеть по сторонам, будто ожидая, что из густой чащи вылезет типичный монстр из старых фильмов ужасов. Небольшие камни и песок неприятно хрустели под их ботинками, нарушая общую тихую идиллию леса.       — Почему ты оставил машину там? — из любопытства спросил немец, разглядывая дорогу.       — Дорогу дальше размыло дождём, мы бы не проехали, — Дмитрий покрутил в губах сигарету и поднёс к ней зажигалку, — и прогулка не помешает тебе проснуться.       Герман недовольно фыркнул в ответ.       Через метров десять на пути появилась огромная лужа, занимающая большую часть дороги, с желтовато-коричневой водой и множеством природного мусора в ней. Даже вблизи было невозможно определить какой она была глубины, но и желания особого проверять не было, поэтому оба воплощения обошли её через обочину. Впереди было ещё несколько таких луж разных размеров, через некоторые из них пришлось перепрыгивать и пачкать обувь, но потом резко дорога продолжилась и стало значительно светлее. За поворотом лес поредел, стали вырисовываться очертания деревянной ограды и сада прямиком за ним.       — А вот и дача моего отца, — сказал Россия, выдыхая последнее облако никотина, и бросил окурок в небольшую лужицу. Немцу показалось, что он сказал это не то с грустью, не то с раздражением, — точнее, одна из них. Но здесь он проводил большую часть времени.       Перед ними появилась крупная освещённая солнцем поляна, большая её часть была огорожена тёмным деревянным забором, который явно давно не меняли, за ним виднелись макушки садовых фруктовых деревьев, усыпанные белыми и приятно пахнущими цветками. Дмитрий подошёл к калитке с ключами и попытался открыть её, но получилось не сразу, поэтому перед этим Герман выслушал ещё один тихий поток русского мата. Один сильный удар и дверца из дерева откинулась вперёд.       — Прошу, — русский попытался придать речи французский акцент, активно грассируя, выпрямился и указал рукой на вход во двор, но Герман лишь засмеялся от корявости пародии.       За забором сад был ещё прелестнее, чем его представлял Германия. От калитки вела узкая извилистая тропинка из неровного светлого камня, по её бокам росли небольшие кустарники разных цветов. В воздухе стоял сладкий запах шиповника и сирени. Пройдя чуть дальше по дорожке можно выйти на деревянную беседку, опоры и крыша которой были покрытый декоративным виноградником. Внутри неё было довольно пусто: только стол и несколько стульев. Недалеко от беседки находились ржавые качели. Всё остальное пространство заполняли цветущие яблони и вишни, их было не менее десятка. Одно из деревьев привлекло внимание немца. На стволе довольно старой вишни было выцарапано несколько строчек:

Димка дурак Кира дура Дима и Кира дурни!!! Алиса тоже дурочка

      Герман тихо посмеялся.       — Мы выцарапали это в первое послевоенное лето, отец тогда принял решение оставить до лучших времён Украину и Беларусь здесь, чтобы они не видели разрухи в своих родных республиках, — Дмитрий подошёл сзади и стал всматриваться в строчки с небольшой, но милой улыбкой, — и мы бы продолжили писать эти гадости, если бы нас не спалили.       — И что было, после того как заметили?       — Несколько подзатыльников каждому и очень эмоциональное объяснение, почему мы все ещё большие дураки, чем себе представляли.       Оба негромко засмеялись и продолжили идти. Наконец дорожка вывела к самому дому.       Здание было большое, в три этажа, с большими деревянными окнами. Стены были отделаны довольно свежим сайдингом нежно-горчичного цвета. Крыша была из тёмного кирпича с небольшими окошками. Так же было большое крыльцо из берёзы, с красивыми резными опорами и перилами, около парадной двери стоял старый плетёный диванчик и небольшой кофейный столик. Сама дверь была двойной и массивной, с причудливой резьбой в середине. А вокруг, прикрывая бетонный фундамент, были рассажены кусты тех же сирени и шиповника, распространяя свой запах и пропитывая им каждую доску и кирпич. Перед лестницей на крыльцо стоял небольшой фонтанчик, покрытый мхом и уже не работающий, с грязной дождевой водой, но лесные птицы всё ещё иногда прилетали туда, чтобы попить и искупаться.       Внутри дома было очень уютно. Первой комнатой была столовая, которая была соединена с кухней широкой аркой. Стены состояли из того же дерева, что и крыльцо, но доски на полу были намного темнее и немного поскрипывали. Окна, выходившие на сад, были зашторены белой тюлью. Напротив окон стоял массивный стол из красного дерева с десятком задвинутых стульев в таком же стиле. Под столом лежал красивый персидский ковёр, которые так любили держать у себя русские, а на потолке висела довольно простая люстра из хрусталя. Так же были приметные шкафчики для красивой посуды и другой утвари, которую используют только по праздникам. В другом конце столовой был проход в коридор и дряхлая дверь, ведущая в другую комнату.       — Сразу к делу?       — Да.       — Тогда иди за мной.       Оба нырнули в тёмный коридор. Единственным светом в узком пространстве были окна в самом его конце, поэтому немец не раз спотыкался о выступающие половицы, стараясь держаться за стены и ориентируясь на светлый свитер впереди. А Дмитрий шёл спокойно, ровно, будто зная каждую досочку в этом доме (а оно на самом деле так и было), затем резко завернул в невидимый тёмный поворот, где оказалась лестница. На лестнице было ещё темнее и страшнее, даже Россия замедлил шаг, аккуратно наступая на каждую ступеньку и слушая их скрип. Герман не помнил сколько они прошли, но несколько этажей казались огромным небоскрёбом в центре Москвы. Почему-то у обоих щемило сердце. Хотя оба догадывались почему.       Остановились, послышался негромкий стук железного ключа в скважине, такой протяжный и бьющим по ушам в тишине. Дверь открылась, тут же стало светло, у блондина заболели глаза.       Чердак был залит мягким золотистым светом, может из-за цвета стен, а может из-за утреннего солнца, лучи которого пробирались через плотную плетёную занавеску. В воздухе чувствовался затхлый запах старья, пыли и книг, было очень душно. Всё помещение было забито коробками и шкафами, расставленных, на удивление, очень аккуратно. Герман проходил мимо и рассматривал их: шкафы наполняли книги, коих было великое множество, на разный вкус, язык и цвет, ещё там были толстые папки с пожелтевшей бумагой, предположительно какие-то документы или письма: одна из них стояла прямо перед стеклянной дверцей, Герман провел по ней рукой, сняв толстый и пушистый слой пыли, папка была открыта, это было дело некого Михаила Владимировича Октябрьского, в углу аккуратно вклеено фото, внешне человек напоминал известного советского поэта в свои лучшие годы, глаза Германа бежали по строкам, не находя ничего занимательного, пока не наткнулись на написанные красными чернилами слова: «Готовит вкусные пельмени!», он тихо хмыкнул, на что обратил своё внимание Россия, Герман указал глазами.        — А, это… Это был папин друг, очень хороший друг. — Дима невольно улыбнулся, отведя взгляд в правый угол, будто что вспоминая.        — Это случаем, не тот ли второй революционер? — Немец спрашивал с неподдельным интересом, хоть и знал, наверное, об этом человеке больше, чем сам Дима, но его заинтересованность наполняла Россию изнутри приятным теплом.        — Ага, тот самый, после он много постов и должностей поменял, пока… Пока не того… Кстати, пельмени у него правда были заебенные, лучше в жизни не ел. — Герман улыбнулся, слушая глухой смех из горла Димы, а после давящий кашель от летающей пыли.       Германия продолжил осматриваться, в коробках разнообразия он нашел побольше. В одной из них находились фотографии в рамках, но Дмитрий закрыл и пнул эту коробку куда подальше ещё до того, как немец подошёл к ней. В другой коробке, которая была вытянутей, чем другие, лежали красиво сложенные свитеры и другие тёплые вещи, рукав одного из них торчал из коробки, на нем были вышиты мордочки котов: черная, белая, рыжая и ляпистая, край его был завернут, в складке лежала записка с подписью: «Дураку Сане, от дурака Миши!» На нижних полках стояли портреты кошек, очень похожих на тех, что были на свитере. Каждая фотография была подписана, видимо, кличкой питомца, Германа позабавила одна из них — Падла, он посмеялся в себе и начал всматриваться в фото. На белом диване, скрючившись, лежала черная кошка с огромными светлыми глазами, взгляд казался ему знакомым. Он горел чем-то… Горел безумием, тем же, что Герман видел в глазах у своего брата, больше кличка кошки смеха не приносила, только сухую горечь. У стенки между двумя книжными полками в рядок стояло оружие, довольно старое, со времён войны. Дойдя до конца комнаты, мужчины остановились. Германия посмотрел назад, окидывая в последний раз взглядом шкафы и коробки, повернул и опустил голову. Перед ними лежало что-то прямоугольное и накрытое тёмной плотной тканью. Дмитрий протяжно вздохнул. Герман стоял рядом и не смел даже произнести малейшего звука, хотя хотел уже скорее посмотреть, что скрыто под тканью. Но он и так знал.       Когда шатен рывком откинул полотно, сердце немца пустило несколько сильных ударов и забилось как бешеное. На лице Дмитрия не было эмоций.       Это был своеобразный стеклянный гроб, почти такой же, как и в мавзолее на Красной Площади, но немного больше. Стеклянный прямоугольник поддерживала простая деревянная подставка без каких-либо украшений. Германия никогда не видел вживую останки СССР, только фотографии, но ещё тогда его пугала эта ситуация со странной смертью воплощения державы. Раньше он считал, что страны умирают так же, как и люди: от остановки сердца, приступа астмы, тяжёлой болезни, от серьёзного ранения. Он видел, как кровь вытекала из их тел, как они лежат на своей кровати в агонии. Конечно, были свои нюансы про особенную регенерацию воплощений, про их систематическое старение, чувствование боли в себе и своего народа. Герман выдвигал слишком много обоснованных теорий, чтобы что-то упустить. Когда он узнал, как умер Союз, почти все из них были разбиты в пух и прах. Сейчас нельзя было назвать СССР трупом, он им попросту не был, это множество твёрдых полупрозрачных камней красно-малинового цвета. Пока само государство разваливалось, тело воплощения разваливалось так же, но случилось это, по словам самого России, резко, неожиданно и быстро. Сначала стали трескаться пальцы и конечности. Коммунист не чувствовал тогда боли, лишь неподдельный страх и шок от того, что с ним творится. Он пытался добраться до двери своего кабинета, чтобы позвать на помощь, но его ноги разбились быстрее. Молодой Россия, который прибежал на звуки ударов, ничего сделать не мог — он был ещё более шокирован. Никто из них не понимал, что происходит. Всё было слишком быстро. Дмитрий даже не заметил, как через несколько минут он на коленях держал не своего отца, а груду красных кристаллов.       На более подробную историю Дмитрия никогда не хватало.       А сейчас Герман смотрит на блеклые камни, в полной тишине, стоя рядом с Дмитрием, и по коже несколько раз проходит мелкая дрожь. И ничего говорить не хочется.       — И что мы будем проверять? — вдруг спросил русский.       — Подлинность, — тихо ответил Германия, — ты знаешь какие-либо… Приметы?       — Ну, — шатен потянул руку к затылку и почесал его, — внешне не выглядит как подделка. Я помню эти учёные прислали мне огромное письмо с чёрт знает каким количеством страниц, состоящее из кучи благодарностей и итогов каких-то исследований. Единственное что я помню, так это что они сломали кучу оборудования, пытаясь разломать один кусочек.       — То есть они доказали, что эти… Штуковины не могут разбиться? — Герман аккуратно отодвинул стеклянную крышку и достал один осколок, покрутил его в руках.       — Думаю да, но лично никогда не проверял.       — Выглядит как обычное стекло, — задумчиво произнёс немец, несильно стукнув предмет ногтями.       — Может быть, но они так и не поняли, что это за соединение, — Дмитрий отвёл взгляд на окно, — и причину внезапной «кристаллизации» моего отца тоже. Я не знаю, как ещё можно проверить.       — Этого будет достаточно.       Герман размахнулся и кинул кристалл в дальнюю стенку. Он разбился со звонким звуком на несколько десятков маленьких осколков, отлетающих от стены.       Повисла тишина.       «Я так и знал», — подумал про себя Герман, смотря как небольшие камушки переливаются на свету.       Внезапно послышался оглушительный звук разбивания стекла. Герман слепо отпрыгнул от источника звука и ухватился за одну из коробок.       — Блять! — Дмитрий стоял с окровавленным кулаком рядом с разбитым гробом и тяжело дышал. — Блять, блять, блять! Этого не может быть! Ёбаный их в рот! Суки, мрази и бляди!       Он бил рукой по кускам стекла снова и снова, не замечая крови и боли. Кожа с сухожилиями расходилась об острые грани осколков, он прорезал свои кулаки до костей, при каждом ударе, имеющиеся раны рассекались на две, три, кожа с мясом висела где-то тонкими полосками, мотаясь во все стороны, где-то сидела крепко вокруг кости, с пальцев уже валились мелкие комки плоти с кожей, кровь летела брызгами во все стороны во время рывков кистей к стеклу. Немец стоял в нескольких шагах от него, опешив и не зная, что делать. Он жмурил глаза, когда на лицо попадали прохладные капли. Ладони были полостью окровавлены, кровь растеклась тонким слоем по дереву, пальцы Димы начинали биться в судорогах, они изнутри чесались и щипали, от нестерпимой злости, он ударил руками плашмя, проткнув одну из них насквозь, осколок пришелся меж костей и плотно засел, упираясь, некогда торчащим краем, в сустав, едва не затрагивая вену. Резкий удар ногой и подставка подкосилась. Россия не прекращал кричать невнятные ругательства, он выдернул осколок из ладони и начал сжимать его в левой рукой, края вонзались в подушечки пальцев и край кисти, но не выдержав давления, осколок треснул и распался на десяток мелких. По его руке стекала густая кровь, пачкая бархатную подложку под, как оказалось, обычными красными пустышками.       — Эй, Русс, прекрати, тебе же… Ты…       — Ёбаные учёные, какой же я, блять, тупой! Меня обвели вокруг пальца, сука, так просто! Затраханный кусок идиота! Ебись все блять конем в колено! — одна из коробок отлетела на несколько метров, из неё посыпались старые кассеты.       — Дмитрий, пожалуйста… — Герман сделал небольшой шаг навстречу разгневанному приятелю, того сильно трясло. Его руки охватил тремор.       — Сраное дерьмо, почему это всё, блять, происходит!       — Дима, успокойся! — крикнул блондин, грубо перехватывая запястье уже поднятой для очередного удара по столу руки. — Ты меня слышишь?! Успокойся! Ты так без пальцев останешься! — Россия пытался вырвать руку, но Германия быстро среагировал и прижал его к стенке, грубо держа за плечи.— А ну прекрати этот кровавый цирк, сейчас же! Я, чёрт тебя дери, понимаю, что ты сейчас чувствуешь, что наша ситуация — полное непросветное дерьмо, но, умоляю тебя, не нужно громить тут всё подряд, тем более тебе так важна эта память! Своей злостью ты сделаешь для себя и других только хуже, понимаешь меня? — Дмитрий смотрел на немца с широко раскрытыми глазами. — Давай сейчас просто адекватно проанализируем ситуацию. Просто пойдём вниз, перебинтуем тебе руки, заварим сраный чай и обсудим, что будем делать дальнейшая хорошо? И без резких движений, понял меня?       Дима растерянно смотрел на него ещё несколько секунд, затем протяжно, но прерывисто вздохнул и кивнул.

***

      Засвистел чайник.       Россия вздрогнул, выходя из транса усталости и подавленности, посмотрел на свою руки.Несмотря на такой большой большой дом, аптечки здесь, к сожалению, не нашлось, зато нашлась целая куча квадратных салфеток, которые обычно всегда лежат на столе на подставке. Несколько сложенных салфеток размокли из-за крови, и Дмитрий аккуратно положил их к куче таких же. Кровь все продолжала течь, но тонкими струйкам, раны постепенно затягивались изнутри, про себя прозвучала очередная благодарность отличной государственной регенерации, он положил свои ладони на очередную пару сухих листов, смотря, как они постепенно восстанавливаются.       — Тебе чай с сахаром или без? — звонко спросил Герман из кухни.       — Тут нету сахара, — гулко ответил русский, на всякий случай прикладывая новую салфетку.        — Нет слова «нету»! — вскрикнул немец.        — Замолчи, умник… — тихо-тихо прошептал Русс, морща нос.       Через минуту к Дмитрию подсел Герман с двумя кружками горячего напитка, его минутная злость сменилась сожалением, взглянув на своего грустного товарища, который уставился в одну точку на столе, Герман хотел положить свою руку поверх его и утешающе погладить пальцами, но тут же отказался от этой идеи. За окном во всю светило солнце, хотя было не более десяти утра.       — Ну так, — начал немец, нарушая тишину, — что мы будем делать дальше?       — Во-первых, я сообщу в полицию, — шатен взял кружку и посмотрел в неё, рассматривая кружащие в ней тёмные лепестки, — я попрошу пробить этих ублюдков и узнать, где они находятся. Во-вторых, когда узнаю, то приеду и надеру им жопу своим… Своими руками. — Дима скривил рот, понимая, что даже поправив себя, лучше не стало.       — Многообещающе… — протянул Герман, отпив немного чая, сдерживая смешки, — Но ты уверен, что их найдут?       — Да.       — А если нет?       В ответ молчание.       — Просто может получится так, что их уже нет, в смысле, их компании или что у них там было, — от этих слов Россия стал ещё мрачнее, — у них мог быть фальшивый номер или почтовый адрес, может они вообще не учёные, или эти учёные не виноваты в пропаже? Может, кто-то выкрал, когда они не видели? Тут всё может быть, Дима, всё что угодно…       Дмитрий почувствовал лёгкое покалывание пальцами, когда услышал своё имя, и наконец решил отпить чая. По его мнению, Герман заварил очень крепкий, как он и любит.       — Что тогда ты предлагаешь? — русский взглянул на товарища, а тот будто ожидал этого вопроса.       — Я хочу понять того, кто стоит за похищениями, — Герман отодвинул свою кружку от себя, немного уйдя от прямого ответа, — этот человек, или группа людей, знали, где находятся тела моих родственников. Я не считаю это очень трудной задачей, рядом всё же есть небольшие посёлки, может кто-то знал об этом месте. Полицейские пока опрашивают тех жителей. Сейчас мы узнали, что останки твоего отца тоже были украдены и, заметь, подменены точной копией из стекла. Как думаешь, их могли выкрасть после исследования, в этом доме?       — Нет, им бы пришлось переставить коробки на чердаке и много чего ещё, что я мог заметить. По периметру стоят несколько камер, я просмотрю их, но вряд ли что мы найдём.       — Хорошо, тогда скорее всего их украли и подменили эти, допустим, учёные, если они учёные… Если они могли создать точную копию, значит обладали хорошими технологиями, так? И у них было на это время. Они знали, где находятся эти мёртвые воплощения. Но как насчёт тех, про кого они вряд ли знают?       — На что ты намекаешь?       — Есть же те, чьё захоронение неизвестно, или известно только таким же воплощениям, как и мы? — Дмитрий выгнул бровь и сделал глоток. — Например, как на счёт твоего деда?       — Российской Империи? — задумчиво произнёс шатен, отводя взгляд на одну из яблонь в саду. — Даже я не знаю, как он умер и где.       — Но твой отец знает. У него было что-то, где он мог оставить запись про это, или какую-то подсказку?       Дмитрий задумался.       — Я знаю, что у него было несколько записных книжек, может даже дневников, не знаю, — он отлепил от своей руки салфетку с небольшим бордовым пятном, кровь уже не шла, — я могу поискать что-то на чердаке.       — Отлично, — Герман улыбнулся и залпом выпил оставшийся чай, — так же мы можем проверить Польшу. Как я знаю, его мать лежит в каком-то очень тайном месте, куда никто не может пройти.       Повисло неловкое молчание. Дмитрий снова поник в своих мыслях. Он не ощущал реальности всего происходящего, считал это странным сном или глупой ошибкой, но боль от порезов стеклом и дикая усталость были слишком реальными, а ошибка была уже далеко не глупой. Возможно, он сейчас понял, что испытывал Герман в том склепе, когда нашёл пропажу, и ему стало невыносимо стыдно за своё поведение перед ним. Голова начинала медленно кружиться, веки было поднимать все труднее, а глаза постоянно закатывались.       — Дима, — тихо спросил Гер, видя, что тому становится совсем плохо, — можно спросить тебя о кое-чём… Личном?       — М? Валяй.       — Можешь рассказать, из-за чего ты так недолюбливаешь отца?..       Русский, явно не ожидавший такого вопроса, опешил, удивлённо распахнул глаза и посмотрел на собеседника. Падающее давление резко подскочило, тускнеющий мир залился яркими цветами, Дима зажмурил глаза и мотнул головой. Герман на секунду испугался, затем явно занервничал. Это слишком личное, и он знал об этом.       — Из-за его идеологии, — сухо бросил Дмитрий и сделал большой глоток чая, продолжая гонять давление.       — Но тут же не только это виновато, верно? — блондин заинтересованно подвинулся на стуле ближе, но потом опомнился. — Прости если давлю, но…       — Ничего, просто никто не спрашивал меня подобное, — так же сухо ответил, переминая пальцы. — Я думаю, что это из-за его сраной идеологии. И войны. А может я был слишком мал, чтобы помнить и осознавать всё то, что он делал, но когда я смотрю на эти рассекреченные документы о репрессиях, ГУЛАГах, заключённых, вранье и умалчивании, меня бросает в ярость… Кроме своих государственных дел, он ещё и имел почёт в НКВД, славился своими деяниями и задержаниями…        — Но их главой же был… — Дима перебил Германа.        — Да, Михаил Октябрьский, комиссар внутренних дел. — он поджал губы, — Они вместе создали этот… комиссариат, но главным он назначил именно Октябрьского, имя отца и так было засрано репрессированными претендентами, которые хотели занять его место… Не сделай бы он этого, не думаю, что его друг начал бы плодить жесткость… — Герман хотел снова возразить о том, что и Михаил не был так чист, что он так же приложил свою руку к тому, что творилось в войну, но решил оставить эти слова при себя, не желая очернять хоть эти воспоминания Димы.       — Но про их деяния, разве их идеология и времена не вынуждали? Коммунисты очень боялись, что народ захочет вернуть царскую власть.       — Я не знаю, но мне всегда казалось, что он не видел во мне сына, про других вообще молчу, — в его голосе чувствовалась грусть, — он хотел, чтобы я всё время работал, работал, работал, не важно, как и где, хотел вырастить из меня второго себя, даже не смотря на то, что я противился этому. Если противился — заставлял силой. Да я даже в живую не видел других стран кроме… — он запнулся и с горечью посмотрел на Германа. — Когда он умер, я был совершенно не подготовленный, я никого не знал, не знал, кому верить.       — И ты его винишь в этом?       — Да! Он всегда думал, что проживёт достаточно в своей чёртовой утопии, только об этом и заботился… Он ещё в пятидесятых утверждал, что они через десятилетие построят их пресловутый коммунизм, и знаешь что? Октябрьский умер в пятьдесят третьем, тогда все по пизде и пошло. Что из этого вышло, стоило ли это того? Даже тот, кто начал с ним это дело — не вынес. Отец не щадил даже его. — Дмитрий провёл руками по лицу и вздохнул. — Я не уверен, любил ли он меня вообще… — Дима так прозаично описывал, но Герман знал, что товарищ Октябрьский умер от туберкулёза, знал, что Александр горевал по нему… Портить ещё детское восприятие некоторых вещей России — было бы слишком подло, он же не как… Герман мысленно сжался. «Дядя Миша хорош, да, но мы же с тобой об отце говорим… Он хочет уйти от темы, хоть и был не против…» — Герман подвинулся со стулом вперёд, он отпил из чашки чаю, решив всё же следовать своему мутному замыслу.       — Он не говорил тебе?       — Несколько раз, несколько раз за всю жизнь! — он несильно ударил кулаком об стол, блондин тут же положил свою ладонь на его предплечье, несильно сжимая. — Один раз был перед своей смертью, когда он уже на моих руках лежал… Думаю только тогда он был по-настоящему искренен со мной.        — Он любил тебя на самом деле, — опровергнул Герман, нахмурившись, — я с ним был давно знаком, и я видел, как Союз к тебе относился. Я даже помню тот самый день, когда он тебя подобрал! Он взял тебя на собрание государств, хотя это не очень и поощряется, ты знал об этом? — Дмитрий качнул головой. — А помнишь, что было в сорок первом, когда ты попал в плен? Голос твоего отца нужно было слышать, когда он узнал о том, что я могу передать тебя. Может, он действительно был строг к тебе, но так проявлял свою любовь?        — Строг ко мне? Пф, мягко сказано, — шатен закатил глаза, — он лупил меня за каждый грешок по учёбе! Однажды, помню, — Дмитрий выпрямился, сделал что ни на есть серьёзное лицо, как у самого СССР, прочистил горло, — сказал: «Я в своё время выучил больше десяти языков, мог решать сложные арифметические задачки, изучал биологию и физику, при этом имел время скакать на коне и играть в шахматы, так почему же тебе, оболтусу, так тяжело понять, что такое высшая математика?!»…       Герман звонко засмеялся, Дмитрий тоже не сдержался, фыркнул и сдавленно захихикал.       — Нет, но это правда, что твой папа знал много языков, — сказал Герман, восстанавливая дыхание, — такая история есть! Однажды, где-то в годах тридцатых прошлого века, то ли в перерыве, то ли прямо на собрании, но у них зашло обсуждение как раз про языки. Ну и СССР похвастался, что знает около десяти языков, и Рейх взял его на слабо. Союз сказал какую-то фразу на непонятном языке, которую поняли только несколько человек. Ну, я подхожу после этого случая к Швейцарии, который в то время смеялся громче всех, спрашиваю, что же там такого было… Оказывается, твой отец сказал, заметь, на латыни: «Иди и трахни свой атрофированный мозг, тупой кусок собачьего дерьма!».       Дмитрий прыснул от смеха, чуть не сбивая чашку со стола, Герман беззвучно дёргался и хлопал себя по колену.       — Прямо так и сказал?!       — Да! — обоих накрыла новая волна смеха. — Так я ещё знаю! Как-то раз…       Далее они не наблюдали за своим временем. Они рассказывали друг другу истории, самые разные из их жизни, смеялись, удивлялись. Герман рассказывал о том, как проходили собрания в прошлом веке, которые, как оказалось, были намного веселее нынешних, а Дмитрий же рассказывал о своём детстве. Они даже не помнили, сколько кружек чая выпили за этот час.       —… Так вот, всё же он мой отец, — заканчивал очередной рассказ русский, — какой никакой, но всё же батька. Поэтому, вот чёрт, волнуюсь, память же…       — Понимаю, понимаю, — Герман потянулся, почувствовав сильный прилив утомления, посмотрел на часы, — ого, уже одиннадцать утра…       — Заболтались, однако, — задумчиво произнёс Дмитрий, допивая последние капли из очередной кружки чая. — Точно, блять, нужно же в полицию позвонить! Хорошо, что у меня есть один знакомый…       — У тебя есть комната, где можно отдохнуть? — резко прервал вопросом того Германия, зевнув. — Я двое суток почти не спал, аж тело ломит…       — А-а, конечно, идём.       Они опять прошлись по чёртовой тёмной лестнице, которую немец уже стал ненавидеть. Из-за дикого желания просто поспать, организм отключался на ходу, и воплощение имело огромную возможность заработать себе несколько синяков на ногах, даже несмотря на то, что поднялись они всего-то на второй этаж. После лестницы их встретил довольно узкий длинный коридор с точно такой же отделкой, что и на кухне. Дмитрий открыл ближнюю к ним дверь.       — Тут была моя старая комната, но не волнуйся, кровать большая, — пояснил шатен, уже набирая номер в своём телефоне.       Герман приподнял уголки губ и кивнул, уже хотел переступить порог, но вдруг он почувствовал, как широкая ладонь несильно сжала его плечо.       — Герман, — негромко произнёс Россия, отводя взгляд в сторону. Немец повернулся и вопросительно на него посмотрел, — я хотел… В общем… Ну… Извини меня.       — Что?       — Я себя вёл как последний дол…идиот, — лицо русского покраснело от волнения и стыда, он всё ещё не решался посмотреть тому в глаза, — и ситуацию всерьёз не воспринимал, и грубил, и шутил неуместно… Поэтому прости самого придурочного придурка всея Руси.       Герман улыбнулся и негромко хмыкнул, затем так же положил свою руку на широкое плечо Дмитрия.       — Всё нормально, не бери в голову. Сейчас есть другие вещи, о которых нужно волноваться.       Дмитрий наконец посмотрел в голубые глаза товарища и так же улыбнулся.       Герман зашёл в комнату, со скрипом закрыл дверь и, как только в его поле зрения появилась кровать, бездумно упал на неё, тут же засыпая.       Дима пошёл обратно по коридору, дожидаясь ответа, и услышав заветное «Да?», выдохнул, произнеся:       — Несильно отвлекаю от работы? Знаешь, Вить, дело есть одно, я тебе как-то говорил… Да-да, с этими самыми… — голос его затихал в расстоянии, пока полностью не был слышен со второго этажа.