After death

      Прошло несколько часов.       Солнце еле касалось неровных лиственных макушек деревьев на западе, заставляя ещё молодую майскую листву поблёскивать оранжевыми и жёлтыми переливами. Это был уже не шумный и плотно набитый людьми Берлин, а его спокойный пригород. Посреди необъятной тёмно-зелёной массы находилась небольшая полянка, залитая золотыми лучами вечернего светила. Трава была заросшей, мокрой — тут на протяжении многих лет не появлялся человек. Да и мало кто знал об этом очаровательном пристанище тишины. Сюда не доходил даже однотонный гул и шуршание шин автомобилей на трассе — настолько тут было тихо. Казалось, это место застыло, и понятие времени тут вовсе не существовало.       Из глубины чащи послышалось глухое рычание и ритмичное пыхтение, нарастающие с каждой секундой, пока из-за нескольких стволов, по давно заросшей дороге, не выехал тёмно-синий немецкий внедорожник, подминая под своим весом высокие столбы дикой травы. Он не стал выезжать на середину — проехал по боку, останавливаясь в тени, отбрасываемой высокими деревьями. Рычание и пыхтение двигателя затихло, послышался щелчок, приглушённый стук металлической двери и на поляне снова воцарилась тишина. Из машины вышел светловолосый мужчина в коричневой кожаной куртке. Он глубоко и шумно вдохнул чистый, уже прохладный лесной воздух, и посмотрел вверх: темнеющее розово-голубое небо было ясным.       «Я часто видел это место в пасмурную погоду, — подумал про себя Германия, — сегодня мне точно повезло».       Светловолосый медленно опустил голову, цепляя взглядом немного качающиеся от лёгкого ветра светлые макушки, посмотрел на тень. У самого входа в лес находился небольшой участок, огороженный старым, уже давно проржавевшим, и в некоторых местах упавшим, железным забором. Калитка была распахнута и скошена вбок. Герман начал медленно шагать к ней, с трудом проходя через высокую траву, стараясь внимательно смотреть под ноги. Уже подойдя к ограждению, он чувствовал, что низ его брюк был мокрым от росы, но совершенно не обращал на это внимания. Ещё сильнее толкнул калитку, которая издала неприятный скрежет, ступил на заросшую мощёную дорожку. В десяти шагах от мужчины на постаменте стояла большая светло-серая статуя. Это была женщина с опущенным гладким круглым лицом и прикрытыми глазами, мёртво смотревшими куда-то вниз. В её округлых нежных руках находился крест почти с неё ростом, а сзади возвышались красивые ангельские крылья, потрескавшиеся от старости. Верхушки каменных перьев подсвечивались оранжевыми лучами. Подойдя на несколько шагов ближе, можно было разглядеть небольшую плиту с высеченной эпитафией:

Memento quod est homo

      «Помни, что ты человек», — пронеслось у немца в голове. Он опустил взгляд ниже и зацепился им за три строчки, но тут же отвернулся. Он и так знал что там написано.       Герман быстро обошёл статую по дорожке, всматриваясь в растительность на участке. Проржавевшие прутья ограждения обхватывали тонкие зелёные ниточки с глубокими фиолетовыми цветками — вьюнки — посаженные давным-давно. По углам участка разрастались большие кустарники белых роз. Правильной формы клумбы деформировались, земля в них заросла сорняками, и изначальный их вид остался лишь где-то глубоко в воспоминаниях немца.       В нос ударил резкий сладкий и свежий запах цветения сирени. Мужчина взглянул на небольшую каменную постройку перед собой — склеп. Их фамильный склеп. Выполненный в готическом стиле; он был дряхлым, постепенно разрушающемся: по мощным серым стенам шли трещины, резные остатки колонн обхватывали те же вьюнки и лозы дикого винограда, ступеньки у подножья заросли густым мокрым мхом. На вершине равнобедренной треугольной крыши возвышался мощный крест, один лучик которого наполовину отломился.       Герман остановился перед большой укреплённой дверью. Достал массивный ключ из кармана куртки, закрутил его в руках — не решался. Воспоминания о семье всё время доставляли ему боль. Здесь он провожал своего отца, Германскую Империю, ещё юным мальчиком, который и не представлял, какие трудности у него будут дальше. Смотрел на дёргающегося от истерики тело брата, на смертельно-спокойное лицо матери. Через несколько дней лежала тут и она. Точно помнил поникшие лица её дочерей — Австрии и Венгрии, которые дали небольшую записку. Никто до сих пор не понял, почему Австро-Венгрия пожелала упокоиться на территории Германии. Он помнил, как ночью, ещё слабым после войны, с красными от слёз глазами, бледным лицом, нёс тело брата, укутанное в длинную военную шинель, пропитанную кровью. Один, совершенно один. Смотрел на лицо Рейха, которое выглядело ещё живым, взволнованным, будто сейчас он спит и видит плохой сон. Но как только взгляд падал на багрово-чёрное пятно под нижней челюстью, становилось тошно, грустно, одиноко.       Они все ушли неожиданно. Они все ушли на его глазах.       И сейчас, в окружении множества друзей, Германия продолжает чувствовать себя одиноко. У него нет детей, нет любимого человека, нет родных, нет семьи, нет тех, с кем он провёл своё человеческое детство.       Герман протяжно вздохнул, сжимая ключ в руке. Почти не глядя провёл им по воздуху и ткнул в предполагаемую замочную скважину. Соскользнул. Повторил ещё раз — соскользнул. И ещё — соскользнул. Раздражённо посмотрел вниз.       Замка не было.       Сердце пробило несколько сильных ударов, и стало сокращаться быстрее, ударяясь о рёбра. Голубые глаза округлились, смотря на пустое место на двери. Немец несколько раз моргнул, потёр веки дрожащими пальцами — ничего не происходило. Ладонь легла на массивную ручку двери, аккуратно толкнула её. Железо неприятно заскрипело о каменный пол, парень зажмурился и пытался ровно дышать, но страх и волнение сбивали ритм. В районе солнечного сплетения неприятно тянуло и жгло.       Дверь открылась до упора.       Герман постепенно раскрыл глаза, всматриваясь в темноту. Внутри склепа веяло сыростью и стариной. Слабый свет из окошка в фронтоне крыши осветил небольшой кусочек середины зала, задевая часть невысокого пьедестала. С трудом пройдя несколько шагов до середины зала, заслоняя столб света телом, парень достал телефон и включил фонарик. Яркий белый свет смог охватить почти всю площадь помещения. Все три каменные крышки гробов были отодвинуты.       Внутри ничего не было.       — Нет, нет… — Герман мотал головой из стороны в сторону, чувствовал, как ему становилось хуже, как ноги становились словно ватными, как бешено бьётся кровь в ушах, его голову сильно кружило, и безумие адской карусели нарастало. Белый круг света вздрогнул и исчез, послышался глухой стук пластмассы о камень. Немец пошатнулся вперёд и стал падать, но вовремя вытянул руки перед собой и смог упереться о бортик, царапая внутреннюю сторону ладони, и чувствуя, как жжёт кожу изнутри. Он еле-еле держался на ногах, которые предательски подкашивались под внезапно отяжелевшим телом, хватаясь тонкими пальцами за холодную шершавую поверхность, ещё сильнее сдирая тонкий слой кожи и мешая густую бордовую кровь с пылью и грязью. — Это… Это невозможно, нет, это неправильно…       Слова сами срывались с губ сиплыми, пропадающими в спёртом воздухе обрывками. Невидимый жгут затянулся вокруг бледной шеи, не давая сделать нормальный вдох — кислорода не хватало. Лишь тихие хрипы и спазм в горле…       Вдруг в виски ударила боль, словно молотком, и руки, некогда обеспечивающие опору, затряслись — Герман всё же упал на колени, пачкая брюки. Вокруг всё неслось на той карусели, перед глазами мелькали белые и чёрные круги со вспышками, кожа стала мокрой и горячей от пота, под ложечкой неприятно тянуло, а в ушах раздавался оглушительный для организма монотонный звон. До обморока мужчину отделяло всего пара мгновений, но тот напряг все мышцы обессиленного тела и снова схватил ладонями каменный борт, постепенно, слабо, но поднимаясь. Отвратительное чувство ещё не отступило, но уже давало возможность хотя бы чуть-чуть яснее мыслить, и первое, о чём подумал немец: нужен воздух!       Как только светловолосый сумел устоять на ногах без помощи опоры — потёр тыльной стороной ладони влажные от пота веки и попытался сконцентрироваться на помещении. Привыкший к темноте взгляд зацепился за дно трёх пустых прямоугольников, и тут же в горле образовался вязкий ком с подступающей тошнотой. Герман всё же решил отвернуться. Через дверной проём и окошко было видно, как сильно потемнело небо, оставляя лишь розово-персиковую линию на синем полотне где-то ближе к горизонту.       Шаги всё ещё давались с трудом. По пути к заветному выходу, немец кое-как нашёл силы пригнуться и взять упавший телефон со всё ещё работающим фонариком.       Свежий ветер ударил во влажное побледневшее лицо, и его обладателю сразу стало намного лучше, но всё же он обессиленно рухнул пятой точкой на верхнюю ступень. Уже было плевать на чистоту одежды. Некогда безоблачное небо покрыли пока ещё небольшие тёмные сгустки туч, предвещая надвигающуюся непогоду. Ветер постепенно становится сильнее, волнуя листья на кустах, и распространяя успокаивающий аромат сирени. Через пару минут Герман чувствовал заметное улучшение: тошнота ушла, перед глазами ничего не мелькало, осталось только слабое головокружение.       И тут в просветлевшей голове блондина появился вопрос.       «А что же теперь делать?»       Обращение в полицию? Этот вариант немец отбросил сразу — пропажа тел мёртвых государств явно не является делом, которое стоит поручить обычным людям. Всё же это дело личное, да и люди не так хорошо знают стран, как они думают. Попытаться вести расследование одним — тоже самое, что и искать иголку в огромном стоге сена, да и сильный стресс не даёт адекватно оценивать ситуацию. Помощник определённо нужен, но точно не человек. Страна. Но какая? Появились ещё две проблемы: первая — все друзья Германии уже давно разъехались кто куда, в Берлине уж точно никого не было, а вторая — не факт, что кто-то на это согласиться, особенно учитывая отношение других к столь проблемным, хоть и уже мёртвым странам.       Герман протяжно вздохнул, теребя в ладони пальцами смартфон с, на удивление, немного поцарапанным корпусом.

— Я побуду тут ещё дня три, давно не был у тебя в гостях… Если что, то можешь позвонить мне, ну, или написать.

      Или всё же…       Улыбнувшись, мужчина тут же начал набирать знакомый номер.

***

      День у России не задался с самого начала.       Точнее, не задался ещё вчера, но тот захотел снять напряжение небольшим отдыхом в немецкой столице, поэтому отправился на прогулку. И как бы не были красивы виды Берлина, как бы яростно не давал сам себе обещание не пить заграницей, потому что кончалось это всегда плохо, но ближе к вечеру улочки завели его в один паб, где подавали отменное крафтовое пиво, которое так любит русский. А кто бы устоял? Расслабленно-весёлая обстановка заведения воистину волшебно действовала на шатена. Мебель в деревенском стиле, которая не была лишена своей изящности и имела свою изюминку, приятное глазу тёплое, немного приглушённое, освещение, манящий запах хмеля, шипение пены в кружке, лязг толстого стекла, радостные возгласы и смех выпивающих — всё это заставляло чувствовать Россию частью общества, таким же обычным человеком, несмотря на свою особенную сущность. И как только он расслабленно откинулся на барную стойку и подумал, как хорошо было бы, если тут был какой-нибудь его друг или родственник, например, сестра Беларусь, то почувствовал вибрацию в кармане брюк. Увидев знакомый немецкий номер, мужчина удивился. Удивился ещё сильнее, когда услышал не очень разборчивую речь Германии. Однако несколько фраз врезались в сознание русского, от которых его тело неприятно передёрнуло:       «Мне срочно нужна помощь»       «В пять часов по адресу…»       «Это очень важно»       «Ты нужен мне»       Пить пиво тогда резко расхотелось.       И вот он сидит на лавочке в небольшом сквере и прожигает усталым взглядом уличные часы. Без пяти пять утра.       Солнце только недавно встало и ещё не успело выйти из-за чётких контуров высоток, где-то в дали виднелись кучи тёмных облаков, ещё не дошедшие до города. Хоть и была середина мая, но утренний ветер был прохладным и ударял своей струёй в лицо, развевая растрёпанные каштановые волосы, ещё сильнее их спутывая. На улице было тихо: люди и машины в такое раннее время — редкость. Россия с тяжёлым вздохом откинулся на спинку лавочки и немного съехал вниз, поднимая лицо к светло-голубому утреннему небу, и прикрыл глаза. От нового порыва ветра неприятно поморщился и отвернул голову. Сидел он так уже минут двадцать.       Утром чуть не проспал — не услышал будильник. Его не спасла привычка ставить их несколько, каждый через пять или десять минут. Не услышал он все. Успел только быстро умыть лицо, почистить зубы, накинуть на себя вчерашнюю мятую одежду, которая до сих пор пахла хмелём, и быстро выбежал из номера, одновременно смотря на карту в телефоне, всё время спотыкаясь. Но на удивление, дорогу нашёл быстрее, чем ожидал, даже несмотря на то, что несколько раз путал улицы. Когда пришёл на место — сначала вздохнул с облегчением, и только потом понял, что на улице, чёрт побери, холодно, он без куртки, без единой крошки в желудке, с непричёсанными волосами, да и к тому же на тёмных брюках откуда-то взялись какие-то пятна. Состояние его было более чем отвратительное.       Но сейчас Россию волновал только Германия, который имеет шанс опоздать сегодня, что перечит его немецкой натуре.       «И нахера я сюда так спешил?!» — подумал про себя русский, зло плюнул куда-то в сторону и потянулся за третьей сигаретой за эти двадцать минут.       Но внезапно послышалось приближающееся шуршание шин о асфальт и из-за угла выехал тёмный знакомый внедорожник.       Россия взглянул на часы. Без одной минуты пять.       «А он хорош», — кивнул сам себе шатен, наблюдая, как автомобиль резко останавливается около него и светловолосый водитель несколько раз махнул рукой, подзывая к себе.       Россия поднялся и размеренным шагом стал подходить, безразлично проходя по идеально постриженному газону, затем рывком открыл дверь, сел и так же резко хлопнул массивной дверью.       — Доброе утро, — тут же послышалось справа на немецком и машина тронулась с места, быстро рассекая по пустой дороге.       — Очень доброе, — буркнул русский, — можешь скажешь наконец, какого хрена я тут делаю в такую рань?       — Прости, я, конечно, понимаю, что это неприятно, но ехать довольно далеко, — хоть и Германия беспрерывно смотрел вперёд, но чувствовал тяжёлый недовольный взгляд коллеги. — Не думаю, что ты позавтракал, поэтому купил для тебя кофе и перекусить.       Рука немца потянулась куда-то за кресло и достала оттуда бумажный пакет, который оказался тёплым и очень вкусно пахнущем. Россия удивлённо поднял брови.       — Прими это как извинение.       — Приму.       Русский не медля раскрыл пакет и первым делом сделал большой глоток кофе, несмотря на то, что он был горячим. Капучино с молоком и без сахара. «Отлично», — сделал ещё один глоток и раздражение будто смыло вместе с напитком по горлу.       — Так куда мы едем? — спросил шатен в перерыве между уплетанием какого-то булочного изделия и выпиванием кофе.       Немец нахмурился.       — Я тебе говорил?       — Я не знаю, ты позвонил мне поздно вечером, как раз когда я выпивал, начал что-то невнятно кричать в трубку, заикался, кряхтел, охал… — Россия посмотрел на напряжённое лицо коллеги. — Короче, я ничего не понял, кроме того, что у тебя проблемы и ты меня встретишь в пять утра.       Блондин тяжело вздохнул, сжал пальцами руль и повернул его, выезжая на широкое шоссе.       — Погоди, пригород? — русский повернул в сторону уходящего в даль щита и прищурился, пытаясь увидеть надписи.       — Я… Я не знаю как это объяснить сейчас… — он проигнорировал вопрос. — Я не отдавал отчёт своим действиям, у меня случился приступ…       — Ты что, убил кого-то?       — Нет! — вскрик немца зазвенел в ушах и заставил вздрогнуть. Он ещё сильнее сжал руль, но его рука дёрнулась и авто резко ушло вправо, скрипя резиной об асфальт.       — Стой, стой! Следи за дорогой! — Россия испуганно раскрыл глаза и попытался удержать полупустой стаканчик, но всё равно пролил немного себе на ладони. — Что, чёрт тебя за ногу, на тебя нашло, а?!       — Я не спал больше суток.       — И сел за руль, — шатен ещё раз посмотрел на спокойное с виду бледное лицо немца, — многообещающе.       — Ты даже не выслушал меня!       — Хорошо-хорошо, я внимательно слушаю.       — Я вчера поехал к родственникам.       — Та-ак…       — К родственникам. Тем самым родственникам.       — Та-а-ак…       — А их не оказалось. Они исчезли.       Россия промолчал несколько секунд, а затем невозмутимо сказал:       — Так позвони им, ну или…       Германия ударил ступнёй по педали газа, резко повернул руль в сторону, обгоняя едущие впереди машины.       — Боже правый, да ты нас угробишь!       Русский вжался в кожаное кресло, хватаясь за него руками, но всё равно не удержался и при ещё одном повороте повалился на светловолосого водителя. Он уже открыл рот, чтобы высказать всё своё возмущение настолько, насколько это позволит великий и могучий, но столкнулся со взглядом немца и решил, что испытывать судьбу и нервы Германии дальше — очень опасная идея. Россия никогда не видел его настолько раздражённым: светлые глаза будто стреляли молниями, губы были сжаты до побледнения, желваки ходили на выпирающих скулах, а светлые брови были опущены и сдвинуты друг к другу, образовывая две глубокие морщинки между ними. Следы усталости в виде покрасневших склер и небольших мешков под глазами делали вид ещё более угрожающим.       — Пристегнись.       — Ладно-ладно, только успокойся и следи за дорогой, хорошо? — шатен попытался вставить дрожащей рукой заглушку ремня в замок. — А теперь с самого начала и подробнее.       — После того, как ты мне отдал железный крест Рейха, я долго думал куда его девать. Ну и решил, что лучше всего будет, если я отдам его владельцу. Посмертно. — немец косо посмотрел на мужчину справа, проверяя, слушает ли тот. — Когда я приехал на, э-э… Скажем так, на фамильное кладбище, то сначала я заметил, что на двери склепа нет замка, а в гробах… Нет тел, — он протяжно вздохнул, делая небольшую паузу, и продолжил тише, — Тогда я и словил какой-то панический приступ, хотя раньше я такое испытывал очень давно, да и по другим причинам… Я позвонил тебе, когда ещё был там. Потом сразу же поехал домой.       Повисла тишина. Немца уже стали одолевать сомнения по поводу своего коллеги, но через минуту он услышал тихую русскую, но очень понятную, фразу:       — Нихуя себе…       И он не мог не согласиться.       — То есть, погоди, — шатен отложил пустой стакан обратно в пакет, — получается, что кто-то украл несколько трупов государств?       — Я не знаю, что именно произошло, но то, что тел нет — факт.       — Ну не могли же они сами встать и уйти? — Россия повысил голос и развёл руками. — Только кому это нужно?       — Без понятия. Учёные, вандалы, коллекционеры или просто фанатики… Разве это сейчас важно?       Опять тишина.       — Моя помощь заключается…       — Мне нужна вторая свежая голова. В прошлый раз я… Плохо среагировал, — русский утвердительно кивнул. — Сначала мы просто осмотрим место, ибо я пробыл там минут десять, не больше.       — Хорошо, это стоило того, чтобы поднять меня в четыре утра, — Германия выгнул бровь, — серьёзно.       Фамильное кладбище, по словам Германии, находилось в трёх часах езды от Берлина на юг, поэтому Россия не стал загружать себя лишними мыслями, он лишь протяжно вздохнул, упёрся виском в прохладное окно и безмятежно наблюдал за стремительно проносящимся однотипным видом. Оранжевое солнце только начало выходить из-за макушек деревьев, частично освещая казалось бесконечное шоссе. Машин почти не было, мимо проезжали лишь одинокие длинные фуры дальнобойщиков, раскрашенные в яркие цвета и разрисованные рекламой.       — Герман?       — Да? — немец вздрогнул и почувствовал лёгкое покалывание в пальцах.       — Это же личное дело, не государственное? — тот кивнул. — Давай обращаться друг к другу по человеческим именам?       — Д-да, конечно, — Герман улыбнулся, краем глаза посмотрев на приятеля, — значит, Дм… Дми-и… Тр…       — Дмитрий, — русский тихо засмеялся, — если сложно, то можешь просто Дима.       — Хорошо, Дмитр-рий, — хоть и Герман хорошо знал русский язык, но имел сильный акцент, который всегда нравился Дмитрию: немного картавил и растягивал гласные, смягчал твёрдые звуки. По его пальцам так же прошлось тепло и покалывание.

***

      — Мрачновато, но мило.       — А каким ещё должно быть кладбище?       Поездка заняла немного меньше времени, чем задумывалось. Может, из-за многочисленных превышений скорости, за которой Герман вообще не наблюдал, а может Дмитрию так показалось из-за частых провалов в дрёму. Но оба уж точно не думали об этом.       — Мрачноватое и не милое, — ответил русский после нескольких секунд размышлений, — но это смотря где. У некоторых южан смерть является праздником, у них по традициям всё должно быть милым и весёлым. Черепушки всякие разноцветные, конфетки, танцы… — блондин вдруг сдавленно захихикал. — Не, ну что ты смеёшься?! Я серьёзные вещи говорю!       — Просто удивительно слышать такие вещи от…       — Злого коварного русского, который ездит по всему миру только чтобы сделать подлянку другим?       — Просто ты обычно действительно не вызываешь впечатление жизнерадостного человека, — Герман подошёл к проржавевшей калитке и толкнул её, — проходи.       — Потому что никто никогда не видел моего настоящего человека, — буркнул под нос Дмитрий, широкими шагами входя на территорию кладбища, — и не хочет видеть.       «Кроме меня», — уголки тонких губ немного приподнялись и светловолосый покачал головой, проходя за приятелем. В голове стали проецироваться давние-давние воспоминания о растрёпанном маленьком мальчишке, который никогда не отходил от своего грозного отца. Герман помнил Дмитрия ещё таким маленьким, помнил ещё тогда, когда Советский Союз его нашёл по пути заграницу и пришлось взять мальчика с собой. И тогда ещё сам Герман был очень молод, почти ребёнок, хоть и получил свою государственность, он подошёл, поинтересовался, а затем спросил: каково найти своего ребёнка? При этом смотрел на сонные голубые глаза, непослушные тёмные волосы…

— Лежал на дороге, ну я и подошёл, — молодой отец-социалист покрутил в пальцах толстую немецкую папиросу, не решаясь поджечь её, — а он смотрит на меня большими глазами, я тоже смотрю… Спрашиваю: мол, потерялся малец, где ж твой папа? Он на меня посмотрел, нахмурился и ответил так, что я чуть с ног не свалился: ты же мой папа!.. — И что, всё? — с неподдельным удивлением сказал светловолосый юноша, сидящий в кресле напротив. — Во мне так всё закрутилось и забурлило, жар в голову и грудь дал, будто из меня что-то лезет, — социалист убрал папиросу в серебряный портсигар со звездой, — всё человеческое наружу лезет… И тогда я понял. Назвал Дмитрием.

      Потом он не видел мальчика долгое время, встретились они в самых отвратительных обстоятельствах, которые только могли произойти, а потом стена — эта чёртова стена! — стёрла всё. Но Герман знал намного больше, чем думает Дмитрий.       Дунул сильный северный ветер.       — Нужно делать всё быстро, — шатен поднял голову к небу и провёл по воздуху жилистой ладонью в сторону юга, указывая на сгустки синевших туч, — скоро дождь начнётся.       Немец беззвучно кивнул, так же задёрнув голову, а затем быстрым шагом, обгоняя приятеля, зашагал по заросшей дорожке к склепу. Дмитрий же внимательно осматривал участок, особенно цеплял взгляд за ограждение, высматривая какие-либо зацепки. Но вскоре его заинтересовала статуя ангела и подошёл к ней, стал рассматривать её сверху вниз очень задумчиво, хмуро сводил брови, будто телепатически устраивая каменной женщине допрос. Затем посмотрел вниз, на каменную плиту, и на мгновение Герману показалось, что в серых глазах блеснула маленькая искра грусти или сожаления, но тут же потухла. Дмитрий поспешно отвёл взгляд и стал шагать в сторону немца.       — Плита то свежая… — протянул русский, останавливаясь рядом.       — Да, лет пять назад сам поставил, — без эмоций ответил Герман, смотря на старую дверь.       — Когда я пришёл, замка уже не было.       — Давай посмотрим, — Дмитрий подошёл ближе и наклонился к массивной ручке, задумчиво угукнув, — скорее всего выбили. Смотри, тут царапины. Причём, сила была не хилая — глубокие…       Герман так же наклонился и кивнул.       — Как думаешь, чем? — спросил блондин.       — Да чёрт его знает, — недовольно буркнул в ответ Дмитрий, наклонив голову вбок, — или камнем, или железкой какой-то… Посмотри, может где-то тут эта дрянь валяется.       Через пару десятков минут безуспешных поисков у склепа и вокруг него, Герман с обречённым вздохом присел на холодную ступеньку. Дмитрий медленно ходил по крыльцу, шурша мелкими камушками под подошвой ботинок. Он был больше заинтересован самим зданием, чем каким-то злосчастным замком.       — Я всё же думаю, что замок сбили камнем, причём с камень взяли с этого фасада, — констатировал русский, проводя пальцами по одной из полуразрушенных резных колонн.       — Мы даже сам замок не нашли, — на выдохе ответил Герман, сгорбившись и упираясь локтями на колени.       — Ты точно всё проверил? Может, в кустах или в траве?       — Чёрт, да, я всё проверил, там только камни! — настойчивый ответ.       — Проверь ещё раз.       Немец закатил глаза и поднялся. В его движениях уже не было энтузиазма, он просто по второму кругу проходил уже знакомый периметр, держа руки в карманах куртки, которая не спасала от надвигающейся прохлады, двигал носками туфель высокую траву и тонкие ветки кустов, перекатывал с места на место куски кладки, иногда щурил веки. Шатен же облокотился о стену, тщательно следил за каждым движением приятеля. Первый ряд зарослей слева был повторно прошарен, Герман приступил ко второму. Точно так же прошёл, первый куст роз, второй, третий… И тут резко остановился, вглядываясь в четвёртый. Нахмурился, прищурился, даже вынул руки из карманов. «Что-то нашёл», — сделал про себя вывод русский, а затем крикнул:       — Что там?       — Кажется то, что нужно, — Герман присел и залез рукой в куст роз, поморщившись от покалывания в разных местах, и вытянул округлую вещь, похожую на большой оранжевый камень. В следующий же момент Дмитрий оказался рядом.       — Не удивительно, что мы сразу его не нашли, — он провёл пальцем по грязной поверхности уже бывшего железного замка, — ржавый.       — И неплохо побитый, — Герман покрутил вещь в руках, — ты прав, тут скорее всего орудовали камнем. И не одним.       — Очень настойчиво орудовали, и закинули далеко от входа… — шатен покачал головой и развернулся на пятках. — Давай осмотрим сам склеп.       Немец нервно сглотнул, но согласился.       Помещение встретило их пылью и сыростью. Дмитрий достал из сумки Германа небольшой фонарик и включил его, медленно проводя лучом света по стенам.       — Я не буду входить, — хрипло прошептал немец, делая шаг назад.       Шатен посмотрел на него, с вопросом поднял одну бровь и уже хотел что-то сказать, но отвернулся, махнул рукой и оставил мужчину позади. Сначала он осветил пол, уложенный непонятным узором из каменной кладки и покрытый довольно толстым слоем пыли, потом в полусогнутом положении что-то выискивал среди плесени.       — Дмитр… Дми…       — Дима.       — Да… Я не отвлекаю? — осторожно сказал блондин, выглядывая из дверного проёма.       — Да нет, — Дмитрий медленно присел у крайнего слева пьедестала, освещая его, — что-то хотел?       — Поговорить об этих… Ворах? Я не знаю как их назвать, но ты понял.       — Давай.       — У тебя есть какие-нибудь догадки на этот счёт? Ну там, какие могут быть личности?       В ответ напряжённый вдох.       — Я не думаю, что это какие-то там вандалы или недалёкие личности, как ты выразился, — мужчина снова встал в полный рост и на этот раз обошёл гроб со стороны, осматривая каменную крышку, — скорее всего учёные, ну, или кто-то на подобии… Не глупые люди.       — Обычно люди не посягают на стран без необходимости, тем более на их мёртвые тела.       — Герман, времена меняются, — шатен вздохнул, подсветив полое дно гроба, — наука развивается, люди перестают верить во что-либо, утрачивают моральные ценности… С одной стороны — хорошо, прогресс и всё такое, но с другой, — он глухо похлопал рукой по бортику, — вот это…       Герман шумно выдохнул и сделал несколько шагов вперёд, в сырость и темень.       — Я даже не слышал об учёных, которые нас… Изучают? — он прошёл ещё немного, подходя к приятелю. — По крайней мере не сталкивался лично.       Русский усмехнулся.       — А я да.       — И что говорили?       — Просили передать им на время останки отца, чтобы изучить его, как они сказали, сущность, — Дмитрий шагнул ко второму гробу посередине.       Герман тихо засмеялся.       — Но ты же не отдал им?       В ответ молчание.       — Стой, — немец резко сменился в лице, — ты же не отдал им?       — Ну…       — Ты сейчас серьёзно?!       Крик Германа второй раз отразился в ушах у Дмитрия, по спине прошёлся неприятный холодок. Он не смотрел в глаза немцу — по одному только тяжёлому дыханию можно было представить, насколько сейчас тот взбешён. Оставалось только стыдливо отводить взгляд в полумраке, словно маленький щенок перед хозяином, который сгрыз новую мебель. А ведь он даже не представлял, во что может вылиться то согласие…       — Ты… Ты идиот, Дмитрий!..       — Прекрати.       — Чем ты вообще думал, когда…       — Я сказал прекрати! — рявкнул русский, ударяя кулаком о бортик так, что с него посыпались мелкие камешки. — Да, я признаю, что сглупил, но прямо сейчас, прямо в этот чёртов момент твои сраные выкрики неуместны! Выйди и подыши воздухом.       Герман в изумлении раскрыл глаза, кротко вдохнул и уже хотел что-то язвительно ответить, но лишь фыркнул, закатил глаза и последовал совету, быстрым напористым шагом уходя прочь. Дмитрий покачал головой и, как только подтянутая фигура скрылась за дверной аркой, направился к последнему гробу, к крайнему справа. Этот сразу отличался от других двух: вокруг него было множество плешивых пятен пыли и грязи, особенно у стены, неглубокие царапины на бортиках и крышке, и, то самое, что больше всего привлекло внимание серых глаз, тёмные пятна чёрно-бурого цвета. Они были старыми, уже въевшимися в пол и стены, где-то больше, где-то как россыпь мелких капель.       — Герма-ан! — не отводя глаз от находки прокричал Дмитрий, реакции не было. — Герман! Быстро подойди сюда!       Послышались шаркающие медленные шаги. На вытянутом лице всё ещё виднелась гримаса неудовольствия, но как только в поле зрения попали тёмные пятна, недовольство сменилось удивлением.       — Это кровь? — спросил Герман.       — Скорее всего, — русский задумчиво провёл по самому большому пятну ладонью, — очень старая, но её тут так много, будто тут лежал кто-то раненый…       — Это гроб Рейха.       Шатен сжал губы в тонкую полоску и кивнул.       — Но я не помню, что когда я его клал сюда, у него была кровь, тем более столько… — Герман посмотрел на мелкие брызги около этого большого пятна у стены. — Но, смотри, после смерти тела воплощений не разлагаются, даже кровь не будет нормально свёртываться. Возможно, когда его вытаскивали, то часть крови из головы вылилась.       Дмитрий тихо хмыкнул.       — Когда ты в последний раз был тут, точно не видел это? — спросил он.       — Эм, ну… Я не знаю…       — Когда ты вообще в последний раз был тут?       — Давно… Очень давно…       — Насколько?       — Когда он умер…       Дмитрий в недоумении посмотрел на приятеля, а затем громко засмеялся.       — Значит, ты несколько минут назад назвал меня идиотом, который не может думать, но при этом ты же этим идиотом и оказался?! — тон русского уже не был похож на усмешку, были слышны явные утробные рыки. — Как вообще можно не посещать могилы своих родственников, если ты так любил их?!..       — У меня были на это причины! — лицо Германа сильно покраснело, но в полумраке этого не было видно. — Ты совсем ничего не знаешь!       — Это твоё оправдание? Ты только что из-за своих «причин» потерял свою же память, которой дорожил! Ты этого хотел? У тебя были настолько важные причины, чтобы хотя бы на минуту раз в год не приезжать сюда? Неудивительно, что тут ничего нет, ты даже не позаботился о достойной охране, да хотя бы замок поменял!..        — Это оно, да! — Выкрикнул немец.        — Пиз… Поздравляю тебя!       Послышался протяжный и громкий раскат грома.       Внутри блондина всё сжалось, скрутилось, ему хотелось продолжить кричать, бить, разнести здесь всё к чертям от обиды. Он хорошо понимал, что тот хотел сказать изначально, как он хотел ещё досадить, но оставался вопрос… Почему он воздержался? Дмитрия же остановили только внезапное погодное явление и глухое терзание совести. Кто знает, что он ещё мог бы наговорить сгоряча.       Вспышка. Снова грохот.       Герман, сжав кулаки и стиснув зубы, быстро направился к выходу, несмотря на тихий, еле уловимый звук падающих капель. Дмитрий же провёл внутренней стороной руки по лицу, протяжно выдохнул и без всякой брезгливости сел на холодный каменный пол, прямо на смешанный с пылью и толстым слоем грязи. Его резко, как иглой в грудь, пронзила неприятная острая боль. Герман всегда славился своим терпением и спокойствием, даже при самой экстренной ситуации он всегда сохранял самообладание, а сейчас вспыхнул как фосфорный наконечник спички. А русский являлся тем самым твёрдым шершавым ребром коробка — одно резкое движение и всё, тонкая палочка начинает выгорать. Несомненно, у них были до этого ссоры и острые споры, но спорили не они, а их государственности, совсем другие зависимые от политики личности. После их человеческое нутро тихо ныло, а потом снова — новый день, новые проблемы, задачи, всё забывается. Но забудется ли сейчас?       Капли постепенно стали падать чаще, создавая пятнистый узор на дорожках и крыльце. Солнце пыталось пробиться сквозь толстую серую пелену туч, но от него виднелся только небольшой мутный шар. Где-то вдали усиливался монотонный стук по листьям.       Дмитрий подошёл к Герману из-за спины и, заметив, что тот активно раздаёт недовольным голосом кому-то команды, не стал вмешиваться, лишь устало облокотился об колонну. Как только немец убрал телефон, спросил:       — Кому звонил?       — Я передал часть нашей работы полиции, — совершенно спокойным голосом сказал блондин, — здесь недалеко есть пара населённых пунктов, там могли остановиться похитители. Местных поспрашивают про всяких подозрительных личностей и учёных, потом сообщат мне.       Дмитрий удивлённо раскрыл глаза то ли от внезапного спокойствия приятеля, то ли от его решения, то ли от всего и сразу.       — Хорошо, — русский подошёл на шаг ближе, пряча руки в карманы брюк, — а что мы будем делать?       Герман повернулся к нему и посмотрел расслаблено, но с явным упрёком.       — Полетим в Москву, проверим твоего отца.       Дмитрий кивнул, поджав губы и косясь вниз. Оба потухли под каплями дождя, но всё ещё тлели. Повисло неловкое молчание, и шатен уже хотел открыть рот и сказать одно единственное слово, которое бы успокоило его совесть, но, как чёрт знал, Герман резко произнёс:       — Дождь усиливается, идём.       Развернулся и пошёл назад, к калитке и стоящему рядом внедорожнику. Дмитрий в последний раз взглянул на угловатую старую постройку, сплюнул куда-то в траву и ушёл следом.