Глава 25. Война осталась в прошлом
22 августа 2020 г., 13:34
Зольф неохотно плелся в Штаб. Часть руководящего состава уже разъехалась — сразу после речи фюрера. Остальные ждали эшелон. И вот только ему, майору Кимбли, по приказу генерал-лейтенанта Дрейзе было велено явиться к девяти утра в Штаб.
Зольф прекрасно понимал, зачем. Он понимал это даже без намеков гомункула Энви. Но лишь одно грело его душу — у него были развязаны руки. Он получил прямую директиву не возвращать камень Дрейзе — и это совпадало с его желаниями, входило с ними в резонанс и дарило надежду. И, разумеется, легкий привкус опасности. Зольф Дж. Кимбли понятия не имел, как он вообще собирается дальше жить за пределами поля боя. Понимание того, что настал мир не пришло к нему до конца, эта весть казалась лишь мороком, сном, иллюзией — весьма, к слову, неприятной.
Он не заметил, как дошел до полузаброшенного, изрешеченного пулями белого здания. Окна-дыры казались еще чернее на ярком солнце, потрепанный штандарт с аместрийской химерой поблек и запылился, и, хотя в воздухе все еще витал запах пороха, крови и гнили, это был запах прошедшей, законченной войны.
Кимбли вошел внутрь — в каменном здании было холодно и немного сыро. За столом, под флагом, сидели пятеро генералов: Дрейзе, Льюис, Москито, которого совсем недавно повысили до бригадного генерала, здоровяк среднего возраста и крепкий пожилой мужчина с окладистой седой бородой — Зольф не знал его имени, но несколько раз видел и помнил его лицо. На столе стояли несколько бутылок вина и бокалы.
— Проходите, майор Кимбли, садитесь. Выпейте вина, — слово взял генерал Дрейзе. — Основные сражения окончены. Осталась лишь охота на выживших.
Зольф сел и налил в бокал багровую тягучую жидкость — она живо напомнила ему о том, что лежало во внутреннем кармане его кителя. О том, с чем он вовсе не собирался расставаться. Любой ценой.
— Для охоты на выживших нам больше не понадобится ваша сила, — Дрейзе обезоруживающе улыбнулся — Зольфу на миг показалось, что он говорит с ним, точно с агрессивным сумасшедшим. Или с сорвавшимся с цепи псом. — Мы высоко оценили ваши старания, майор Кимбли, — Дрейзе кивнул и пригубил вино.
Зольф внимательно проследил за тем, как кадык генерала подпрыгнул вверх, а после утонул в вороте белоснежной рубашки.
— Как вам философский камень? — Дрейзе облизнулся. Остальные не сводили с Кимбли глаз.
— Восхитительно! — Зольф искренне улыбнулся, отставил бокал на стол и вынул из внутреннего кармана алый кристалл, посмотрел на него на просвет и обернулся к Дрейзе. — Я мог совершать любые преобразования, совершенно не думая о равноценном обмене.
— Ну конечно, — серьезно кивнул крепкий с бородой. — Я обязательно доложу о ваших успехах в столицу.
— А теперь верните мне камень! — Дрейзе вновь взял слово. — Его следует поместить под охрану.
Зольф помедлил, повертел кристалл в руках — он переливался всеми оттенками самой жизни. Он говорил с ним. Он делился своей силой — с ним. Зольф оглядел генералов поверх стола — те напряженно ждали. Он усмехнулся и привычным движением отправил алый кристалл себе в рот, почувствовал его вкус — и проглотил.
— Какого? — бородатый нахмурился. Дрейзе расстегнул верхнюю пуговицу сорочки. Льюис судорожно нащупал носовой платок и промакивал покрывшуюся потом лысину.
— Что ты задумал? — взвизгнул Льюис. — Выплюнь! Выплюнь его немедленно! Сейчас же!
— Выплюньте, майор, — Дрейзе совладал с собой, теперь его голос звучал почти спокойно. — Это приказ.
Зольф взял бокал со стола, вдохнул аромат вина и немного пригубил.
— Сейчас ведь... — он ухмыльнулся и сощурился. — Сейчас ведь только вы знаете, что Философский камень у меня.
Он развел руки в стороны. Сила — ничем не сдерживаемая, такая же, как во время самых рискованных операций — текла вместе с кровью по его венам, будоражила тело и душу.
— Что ты?.. Что ты делаешь?.. — они кричали откуда-то издалека.
Кричали, пока их крик не утонул в роскошном, объемном звуке взрыва, потрясшего землю и стены здания — так, что от него остался один фасад да дверной проем с висящим над ним пыльным штандартом.
Это был потрясающий взрыв — настоящее произведение искусства. Точный, мощный, безжалостный, словно сама неизвестность. С ним выходила наружу ярость и боль душ, жаждавших отмщения; им Зольф словно говорил свое "нет" жизни, в которой нет места боям, его алхимии и ее безудержной мощи; этот взрыв явил собой отрицание рамок и манифестацию самого основного права на этой земле — права сильного. Права выжившего.
Покачиваясь, Зольф вышел наружу. В ушах все еще звенело и грохотало эхо взрыва, ноги тряслись от дрожи земли. Камень остался с ним. Приказ гомункула был выполнен. Зольф посмотрел на небо — синее, пронзительное, не отделенное от земли зыбким дымом — и рассмеялся. Он смеялся до изнеможения, пока внезапно все не погрузилось в тишину и мрак.
* * *
— И что нам теперь с этим делать? Ласт скрестила руки на груди и гневно взирала на сияющего, точно начищенный медяк, Энви. Поодаль, в тени стоял Рас; по правую руку самой Ласт переминался с ноги на ногу толстяк Глаттони, бросая голодные взгляды на лежащего без чувств человека в сизо-синей форме. — Ты про этого? — ухмыльнулся Энви, кивнув в сторону бессознательного Кимбли. — Как ты только догадался? — притворно удивилась Ласт. — Я бы тоже ознакомился с твоим планом, Энви, — поддержал сестру Рас. — Как?.. Но... Это... — лицо Энви вытянулось, он отчаянно пытался подобрать слова. — Я думал... Ты сам решишь, на кой он тебе нужен. Я убрал Дрейзе... — И еще четверых генералов, Энви, — Рас прищурил единственный глаз. — Среди которых был глава контрразведки. А теперь предлагаешь мне решить судьбу твоего живого оружия? — А можно я его скушаю? — осмелевший Глаттони дергал Ласт за юбку, умоляюще вытаращив на сестру фиолетовые глазки-бусинки. — Нет, — отрезал Рас, прежде чем Ласт успела вставить хоть слово. — Ласт, ну можно? Ну пожа-а-алуйста! — Глаттони не унимался. — Нет, — проговорила она с нескрываемым неудовольствием. — Ты же слышал Раса. Глаттони тяжело вздохнул и понурил толстые плечи. Его раздражала необходимость прислушиваться к кому-то кроме Ласт. — Рас, ну неужели ты не сообразишь, что с этим делать? — Энви надул губы, точно обделенный ребенок. — Я, вон, и от Дрейзе вас избавил, и этого на блюдечке принес — между прочим, уже в безопасном состоянии, — а мне опять — ни паршивого спасибо, ни черта! — он сжал кулаки и гневно сверкнул глазами. — Большое тебе спасибо, Энви, — ядовито протянула Ласт. — Что бы мы без тебя делали! — На себя посмотри! — огрызнулся Энви; волосы его встали дыбом и он отчаянно пытался казаться больше и значимее, чем был на самом деле. — Кто с Огоньком облажался? — Не время, — Рас поднял руку. — Надо решать с Кимбли, пока он не пришел в себя. Камень, как я понимаю, при нем? — Угу, — довольно кивнул Энви. — Он его — прикиньте! — сожрал! Псих... — Ты же понимаешь, что ему не нужен круг для преобразования, пока у него есть камень? — нахмурился Рас. — Пока камень у него, даже если заточить его в самую неприступную тюрьму, ему не составит труда выбраться оттуда и не оставить камня на камне от половины Аместриса? Ласт нервно передернула плечами: ей с самого начала не нравилась идея давать Кимбли карт-бланш. Теперь же они получили бомбу замедленного действия — в самом что ни на есть прямом смысле. — А он сговорчивый, — ухмыльнулся Энви. — И не такой-то уж и нетерпеливый. Если с ним правильно поговорить... — Значит, тебе это точно поручать нельзя, — заявила Ласт. — Об этом нет речи, — согласно кивнул Рас. — Говорить придется мне. И я уж точно сделаю так, что наша бомба никуда из каменного сейфа не денется. — Пару дней? — не сдержалась Ласт. — Столько, сколько потребуется, — Рас уставился единственным глазом на слегка пошевелившегося Кимбли.* * *
Инженерные войска наконец наладили сообщение. Лагерь сняли, и теперь всех сажали в фургоны грузовиков и везли к железной дороге — там должен был ожидать эшелон. Первые партии военных уже уехали, и своей очереди дожидались, в основном, рядовые да несколько унтер-офицеров. Кто-то присвистнул и отвел взгляд, увидев в этой толпе майора Мустанга и капитана Хьюза. По толпе прошелестели шепотки, но дальше дело не зашло. — Рой, — Хьюз нахмурился. — Ты не видел Ризу? Она совершенно точно еще не уехала. — Я поищу ее, — отозвался Мустанг, рассматривая унылый пейзаж. Ярко-синее небо висело высоко-высоко над серой землей, пропахшей гнилью и кровью. Когда убрали палатки, стало еще заметнее, что до самого горизонта — лишь мертвая тишь да руины, и только воронье реет в лучах непривычно безмятежного солнца. Мустанг огляделся, прикидывая, где искать Ризу, но не нашел ничего лучше, как пойти вдоль дороги куда глаза глядят. Он оказался прав. У самой дорожной каменистой насыпи стояла на коленях Риза Хоукай. Руками она поправляла аккуратный холмик, в изголовье — или изножии? — которого торчала суковатая палка. — Пойдем, — в горле Роя пересохло. — Иначе все уедут без тебя. Риза не обернулась, только продолжила поправлять холмик, понурив белокурую голову. — Твой товарищ? — слова дались тяжело. Это казалось таким привычным, таким обыденным, и от этого было еще страшнее. — Нет, — Риза покачала головой и наконец обернулась. — Ишварский ребенок. Его застрелили и бросили на обочине дороги. Она говорила об том так же бесстрастно, точно сообщала о том, что перенесли обед. Или о том, сколько боеприпасов вышло за время последней операции. Только в глазах поселился непривычный влажный отблеск — или этого от того, что солнце светило с небывалой яркостью? — Пора возвращаться. Война окончена... — он будто бы убеждал в этом самого себя. — Но ишварская битва все еще продолжается, — возразила Риза, глядя на столбик, заменивший погибшему ребенку памятник — ненадолго. До первого же нашествия гиен или воронья. Рой поежился. Ему была непривычна тишина этих дней, когда не слышалось привычного грохота канонады, стонов новых раненых, ругани повстанцев. Но Риза настолько точно описала всего одной фразой то, что происходило в его душе: там бухало эхо фронта, трещало пламя, выли охваченные огнем, изрыгали проклятия те, кого им назначили во враги, — что он едва совладал с собой. — И, скорее всего... — Риза вздохнула. — Скорее всего, она уже никогда не закончится. Ведь я поверила вам. Я... — она едва слышно шмыгнула носом. — Я открыла вам исследования отца. Она стояла на коленях спиной к нему, беззащитная, уставшая, но, как казалось Рою, все еще не сломленная. Стыд затопил его с головой — он подвел ее. Он подвел и ее отца, своего учителя. Ему доверяли. Ему открыли путь к его алхимии — воистину ужасающей силе, самой мощной, смертоносной и неумолимой, к его Пламени. Рой уставился на алую саламандру на белой ткани, ткани, позволявшей ему одним движением пальцев призвать неукротимую стихию и направить ее. — Я сама решила пойти в военную академию, желая принести людям счастье, — продолжила Риза. Теперь Рой ясно слышал, что она улыбается — горько, сквозь слезы. — И теперь, когда все закончилось, мне некуда бежать. Некуда бежать от правды. И от самой себя. Рой опустил глаза на землю. Некогда белые, а теперь покрытые пылью полы тренча Ризы, точно два сломанных и утративших былую чистоту крыла — точно у ангелов, в которых верили другие народы, — лежали у самых его ног. Риза ссутулила узкую спину и все смотрела и смотрела на могилку ребенка, которого она своими руками только что предала земле. Рой отчаянно хотел, чтобы эхо войны утихло, отступило, но Риза точно зачитала неумолимый вердикт от самого строгого судьи. От правды бежать было некуда. От себя — тем более. Что ему оставалось? — Отрицание, искупление, мольбы о прощении — как это низко и надменно со стороны убийц! — ее голос словно стал голосом самого мироздания. — Я прошу вас, майор Мустанг... Пожалуйста... — Риза по-прежнему даже не смотрела в сторону Роя. — Сожгите. Уничтожьте то, что на моей спине. У Роя зашумело в ушах, он отшатнулся: — Да ты что?! Нет! Он потер переносицу. Только что ему казалось, что он достиг точки невозврата, самого пика отчаяния, но эта просьба точно разверзла врата в его персональный ад — пусть он и был небылицей для верящих в сказки, а не для майора аместрийской армии. Сейчас его ад был более чем реален. — Ни за что! — он потряс головой. — Я ни за что не стану!.. — Прошлого уже не вернуть. Но я хотя бы не позволю появиться на свет еще одному Огненному алхимику, — она помолчала. — Тайна, что скрывается на моей спине, никогда не должна быть использована вновь. Рой почувствовал, как жар залил его лицо и даже кончики ушей. "Он не мог допустить, чтобы труд всей его жизни попал не в те руки или пропал вовсе", — когда-то серьезно говорила ему Риза Хоукай, молодая наивная девчонка. Теперь она сидела здесь, в военном тренче, положив руки на могильный холм. Скольких эти руки лишили жизни? Она сидела к нему спиной, вновь доверяя — без остатка, до самого дна. Однажды он уже попрал это доверие. — Только так я смогу порвать узы, связывающие меня с отцом и алхимией, — Риза поднялась, выпрямилась и, наконец, повернулась к нему, заглядывая прямо в глаза. — Только так я смогу начать свою собственную жизнь. Прошу вас. — Я... — Рой сглотнул. — Обещаю. Как только вернемся в Централ... Он снова посмотрел на перчатки. — Как долго мне еще придется сжигать и убивать? Клубы дыма, стены огня — эта сила стала частью моей жизни... — Рой отчетливо осознал, как не хочет вновь высекать искру, направлять потоки языков пламени. Но он уже дал слово. — Какая злая ирония, — он невесело усмехнулся. — На этой войне я действительно привык сжигать людей.* * *
Поезд, стуча колесами, мчался в Централ. По тянущимся змеей рельсам он уже преодолел выжженную — не столько беспощадным солнцем, сколько долгими семью годами войны — пустыню, море жухлой травы, поля, леса и теперь неумолимо приближался к Центральному вокзалу. Долгие семь лет длилась война в Ишваре. За все эти годы восточная земля вдосталь напиталась кровью: и ишварской, и аместрийской. Три вагона военного эшелона везли павших, чтобы те наконец обрели вечный покой на кладбище Централа. Остальные павшие так и остались там, в пустыне, где не осталось ни одной живой человеческой души. В начале осени 1908 года мирно стучавший колесами поезд вез из Ишвара славных победителей. Солдат, офицеров и даже государственных алхимиков. Все уцелевшие алхимики и несколько офицеров собрались в одном вагоне. Туда же влезли вечно курящий фельдфебель Хавок и тощий, похожий на подростка связист Фьюри. — А что случилось с майором Кимбли? — спросила Риза Хоукай. Сидящие вокруг напряглись, повисло молчание. — Под трибунал его отдали, — сообщил высокий подтянутый военный с пепельными волосами. — Слышали о том, что взорвалось здание, где базировался Штаб генералитета? Его рук работа. — Хм-м-м, — нахмурился Хьюз. — А ведь все к тому шло... — Да псих он, — отмахнулся черноусый унтер-офицер. — Надеюсь, его расстреляли. Пятерых генералов-то одним хлопком в ладоши... — Приговор никто не оглашал, — отозвался подтянутый. — Со всеми ведь она по-разному, — протянул пожилой лейтенант, прихлебывая из кружки горячий чай. — Война-то. Никто с нее прежним не возвращается. Коль скоро вообще возвращается... Все притихли. Казалось странным, что на эшелон никто не нападал, не надо быть готовым по первому же сигналу принять оборону, дать отпор, полить врага свинцом и огнем. Казалось странным, что было — все еще! — так тихо, только убаюкивающий перестук колес. И можно не назначать ночного и дневального, а ехать, словно на гражданке или в детстве — вперед, к новой жизни. Рой посмотрел на сосредоточенное лицо Ризы Хоукай. Его тяготило данное обещание, хотелось оставить там, позади, подобное применение собственных сил; перелистнуть эти чертовы страницы, коль скоро их нельзя вырвать... Впереди было награждение — но за что? Рой слишком хорошо помнил собственную цель: защитить. Всех, до кого дотянется. Своих. А они — они защитят своих. И так до последнего человека в мире. Пуще прочего он надеялся, что сидящие теперь рядом с ним согласятся войти в его пока маленький, но чрезвычайно значимый союз. Особенно он уповал на Ризу. На ту, кто доверила ему свою спину — дважды. Теперь была его очередь. Перестук колес утих, эшелон остановился. Их встречали — платформа была усыпана людьми: стариками, детьми, безусыми юнцами и неоперившимися девчонками. Они приветствовали победителей, бросали в воздух цветы и отчаянно гомонили. Солнце заливало город ярким светом, дарило ему свое тепло. В воздухе пряно пахло осенью, листва золотилась на высаженных аккуратными аллеями деревцах, и все вокруг было такое чистое и безмятежное, что после Ишварской пустыни казалось чем-то нереальным, вымышленным, иллюзорным. Даже их потрепанная форма казалась прибывшим в лоно мирной жизни военным чем-то ужасно неуместным, выбивающимся из такой красивой, хрупкой картины. Рой Мустанг вдохнул воздух столицы, которым не дышал уже целую жизнь. Оставался лишь один шаг из эшелона на платформу. Один шаг обратно — в мир.
