Узоры на память

      Вэй Усянь уже час сидел в цзинши, не решаясь высунуть оттуда нос. Злить старика своим присутствием сразу после состоявшегося разговора было слишком большим риском, хоть тот, скорее всего, уже спал. Вэй Ин был расстроен тем, что они с Лань Чжанем не успели уйти достаточно далеко, чтобы их не нашли, и пойти своим путём. Лань Цижэнь был крайне возмущён, когда настиг их, но перед адептами и главами других кланов не стал устраивать скандал, а лишь приказал второму нефриту немедленно вернуться в Гусу со всеми остальными и с лютой ненавистью кинул взгляд на Старейшину Илин, которого Ванцзи крепко держал около себя и явно не собирался отпускать. Разборки старик оставил на потом. Как только все уже вечером вернулись в Облачные Глубины, и адепты разошлись по своим комнатам, Цижэнь привёл своих племянников и чужака в свои покои и вот тогда уже высказал всё, что думал. Начал старик с первого нефрита, выражая недовольство по поводу его несобранности и непослушания. Сичэнь лишь поклонился, признавая свою вину, но никак не изменившись в лице, которое по-прежнему хранило усталость, глубокую печаль и разочарование. Но в сторону старшего племянника у Цижэня было лишь возмущение — весь гнев обрушился на младшего племянника и его спутника. Старик был зол, потому что один из лучших его учеников собирался без разрешения уйти чёрт знает куда, следуя за «бесстыдным наглецом», потому что он продолжал это делать даже спустя тринадцать лет и после наказания, которое должен был запомнить на всю жизнь. Но ещё больше старик злился, понимая причину, по которой Лань Чжань так поступал, как и понимая, что он не может ничего изменить. Цижэнь искренне считал произошедшее с младшим племянником проклятьем. А как иначе можно было назвать то, что холодный, молчаливый, сдержанный, принципиальный, приличный и дисциплинированный Ванцзи — дядина гордость — стал обрезанным рукавом? Лань Чжань и Вэй Ин стояли на коленях и молча слушали поток гневных речей. Под конец старик громко выдохнул, приводя сознание в порядок, сел и спокойным, но не принимающим никаких возражений тоном велел Лань Хуаню идти в свои покои, Вэй Усяню немедленно и навсегда убираться из Гусу, а Лань Чжаню готовиться к наказанию на сто двадцать дней, а если не получится разговорами выбить дурь из его головы, то к заточению, как тринадцать лет назад. После вынесения «приговора» Ванцзи вскинул опущенное ранее лицо на своего дядю, и не нужно было быть его старшим братом, чтобы увидеть панику и растерянность. В глазах младшего нефрита была мольба, но он не мог подобрать слов. Старейшина Илин вообще не смел говорить что-либо и молчал, пытаясь не испортить положение ещё больше. Сичэнь, прекрасно читая эмоции брата, натянул на лицо слабую улыбку, снова поклонился и попробовал исправить ситуацию. Он попросил дядю не наказывать Ванцзи и не выгонять Вэй Усяня, потому что они оба внесли огромный вклад в раскрытие всех тайн, да и вообще были единственными, кто взялся за это. Лань Хуань также отметил сообразительность и смелость Старейшины Илин, без которого, скорее всего, тайны остались бы неразгаданными ещё очень долго, а преступник не понёс бы наказания. Первый нефрит собирался сказать ещё одну, по сути, самую главную причину, по которой Вэй Ина следовало оставить в Глубинах, но замолчал, лишь кинув взгляд на младшего брата. Лань Цижэнь прекрасно понял, какие невысказанные слова повисли в воздухе: «Не лишайте своего племянника счастья», «У Ванцзи нет никого, кроме меня и вас». Понял и Вэй Ин, который почувствовал себя очень неловко. Понял и Лань Чжань, который снова опустил голову и сжал ткань ханьфу, ожидая окончательного решения дяди. Старик разрывался между правилами, приличиями, ненавистью к Старейшине Илин и любовью к племянникам. Он помнил, каким был Ванцзи тринадцать лет назад и до возрождения Вэй Усяня. Сначала Цижэнь подумал, что в настолько подавленном состоянии второй нефрит был из-за наказания, но потом понял — физическая боль совершенно не волновала племянника. Старик и не думал, что у Лань Чжаня всё настолько серьёзно, думал, что этот вздор пройдёт со временем. Но племянник словно умер душой, погрузился в вечный траур. Он продолжал быть идеальным в бою, в дисциплине, в каллиграфии, в музыке, но не был живым. Старик помнил, как после возвращения Вэй Ина Ванцзи стал оживать на глазах... Цижэнь, вздохнув, напомнил собравшимся, что в их ордене нет места идущему по Тёмному Пути, на что Лань Чжань рассказал про Ядро. Старик понял, что теперь решение ему дастся ещё труднее. Если он оставит Старейшину Илин в Облачных Глубинах, его орден погрузится в хаос, младшие адепты будут лицезреть перед собой не лучший пример для подражания, а младший племянник ещё не известно что начнёт делать под влиянием своего спутника. Если он выгонит этого наглеца, будет страдать Ванцзи, если будет страдать Ванцзи — будет несчастен и его старший брат, и так пребывающий не в лучшем расположении духа. Лань Цижэнь ещё раз мысленно обругал Вэй Усяня за то, что ему теперь приходится делать такой выбор. В итоге старик прислушался к Лань Сичэню, но тут же пригрозил Вэй Ину, что выгонит его, если тот нарушит условия. Условия решили обсудить уже завтра, потому что близился девятый час — время для сна. После этого все трое поклонились Лань Цижэню и вышли на улицу. Ванцзи сказал Вэй Усяню ждать его в цзинши, а сам отправился куда-то с братом.       Лань Чжань всё ещё не вернулся, хотя было уже начало одиннадцатого. Для Старейшины Илин это не являлось проблемой — он чувствовал себя бодрым. Его волновало, как сейчас справлялись братья Лани с выработавшимся за годы внутренним режимом отдыха и бодрствования. «Не уснули ли они где-то прямо на улице, как только наступило девять часов?», — со смешком подумал Вэй Ин. — «Или с минуты на минуту на порог ввалится Ханьгуан-цзюнь и упадёт лицом вниз на кровать, едва добравшись до неё?» Хотя Вэй Усяня немного радовало отсутствие Лань Чжаня — ему было стыдно перед ним. Даже после собственного признания и объятий в храме ему всё ещё было стыдно, да так, что было неловко смотреть в глаза и некомфортно находиться рядом. Он считал, что не заслуживал такого человека, как Лань Ванцзи. Вэй Ину не давал покоя рассказ Лань Хуаня. В тот момент даже вечно спокойный и сдержанный Сичэнь разозлился. Сам Вэй Усянь на месте первого нефрита побил бы человека, из-за которого младший брат страдал столько времени. Какой же он дурак! Какой дурак! Лань Чжань проникся к нему чувствами ещё до того, как Старейшину разорвали собственные мертвецы. Скорее всего уже в пещере с Черепахой-губительницей Ванцзи испытывал что-то, но ещё не принимал до конца. А Вэй Усянь был просто глупым слепцом, раз ничего не заметил и постоянно дразнил второго нефрита. Когда Лань Чжань попросил его вернуться в Гусу с ним, что он ответил? Что Ханьгуан-цзюню, как чужому человеку, не должно быть до него дела, и возвращаться он не собирается. Когда Ванцзи, рискуя всем и будучи раненым самим Вэй Ином, забрал его с поля боя, спрятал в пещере и передавал духовную силу, повторяя слова признания, что он говорил ему? «Проваливай». Вот так грубо и жестоко ответил на чувства заботившегося о тебе человека! А после этого Лань Чжань напал на людей своего ордена, защищая Старейшину Илин, и получил за это шрамы на всю жизнь и три года боли от еле заживающих ран. И даже без сил, после ран, узнав о смерти любимого, второй нефрит проделал большой путь на гору, чтобы увидеть своими глазами. Потом тринадцать лет в печали и трауре, без надежды встретиться когда-либо. Какое же, должно быть, счастье охватило Ванцзи, когда он услышал знакомую мелодию и узнал в чужом теле своего погибшего возлюбленного! А Вэй Усянь не помнил самого главного... И продолжал словами и действиями дразнить, издеваться над вторым нефритом, который терпел это. Вэй Ину было сложно смириться с тем, как много боли Лань Чжань вынес ради него, как много сделал для его защиты. Он чувствовал ужасную, пожирающую изнутри вину перед Ханьгуан-цзюнем. Старейшина Илин понимал, что, сколько бы извинений он не принёс, сколько бы времени не провёл вместе с любимым, ему не искупить вину, не возместить всех дней, которые Лань Чжань провёл в страданиях. Его страдания начались с первого же дня, когда они встретились. Сначала страдания из-за очень раздражающего и наглого человека, потом от осознания необычных чувств к нему, потом от принятия этих самых чувств, потом от выбора между орденом с правилами и свернувшим на Тёмный Путь любимым, потом от невзаимности чувств и его гибели, потом опять от невзаимности и шуток, попадавших по больному. Но больше всего Вэй Усянь не мог простить себе шрамов на спине Ханьгуан-цзюня. Ему уже довелось как-то раз увидеть и шрамы, и клеймо, но издалека и только часть. Про след от тавра Лань Сичэнь, правда, так и не рассказал. Но шрамы... Вэй Ин не мог простить себе боли, которую пришлось испытать Лань Чжаню, не мог простить себе, что эти узоры рубцов остались навсегда на красивом теле, не мог простить, что эти узоры и рисунок тавра — единственное, что осталось Ванцзи на память о возлюбленном. Старейшине Илин хотелось выть в голос, рыдать на все Облачные Глубины, забрать себе боль Лань Чжаня. Ради него он готов ложиться в девять и вставать в пять, есть пресную или горькую пищу, соблюдать эти чёртовы тысячи правил, умирать со скуки и терпеть презрительные взгляды Цижэня — главное, чтобы его не выгнали! Он не мог допустить, чтобы Ханьгуан-цзюнь страдал хотя бы ещё раз в жизни! — Вэй Ин, — раздался тихий голос за спиной, от которого Старейшина вздрогнул, обернувшись назад. — Что-то случилось? Второй нефрит поставил меч к стене и присел на кровать, заглядывая в глаза своего возлюбленного. — Не волнуйся. Я не позволю тебя выгнать. — Я знаю, Лань Чжань, — Вэй Усянь улыбнулся, стараясь не выглядеть подавленным. — Прости, что тебе приходится выслушивать всё это от дяди. — Всё в порядке, — ответил Ванцзи уверенно, но устало. — Собираешься спать, гэгэ? Уже поздно для тебя. — Мгм, — второй нефрит кивнул и сел к Вэй Усяню спиной. Пока Ханьгуан-цзюнь снимал ханьфу, плавно стекавшую с плеч голубой тканью, Вэй Ин неотрывно смотрел на него, прожигая взглядом спину. У него появилось непреодолимое желание коснуться шрамов, поцеловать каждый, словно в попытке залечить. Старейшина Илин подполз ближе к Ванцзи и, когда тот распустил волосы, схватил его за плечи. — Вэй Ин?.. — второй нефрит чуть повернул голову. Вэй Усянь потянулся к поясу нижних одежд, развязав его, и Лань Чжань перехватил руки возлюбленного. — Подожди... Не сейчас. — Нет. Позволь мне извиниться. Вэй Усянь мягко выдернул запястья из хватки и разгладил волосы Лань Чжаня, разделив их на две части и перекинув вперёд. Лёгкая ткань нижних одежд сползла вниз, обнажив белоснежную кожу, покрытую беспорядочным узором тонких полосок. Второй нефрит вздрогнул, когда Старейшина Илин выдохнул и коснулся пальцами самой верхней из них, под шеей. Он уткнулся лбом в спину возлюбленного, не сдержав слёз. — Вэй Ин! — Ханьгуан-цзюнь почувствовал влагу на своей коже и попытался развернуться, чтобы утешить Вэй Усяня и узнать причину его грусти, но его снова схватили за плечи, не позволив это сделать. — Что случилось? Перестань. — Лань Чжань, пожалуйста, просто посиди спокойно, — тихо произнёс Старейшина Илин, постаравшись скрыть дрожь в голосе. Вэй Ин почти невесомо провёл пальцами по всей спине. Ханьгуан-цзюнь был очень напряжён, и для Вэй Усяня это было доказательством того, что воспоминания о наказании всё ещё живы во втором нефрите. Старейшина Илин прошёлся ладонями от шеи до поясницы, переместился на руки и огладил мышцы и плечи, слегка помяв их. Он коснулся выпирающего позвонка на шее губами и повёл языком вниз. Вэй Усянь неторопливо и тщательно проследил контур каждого шрама губами и языком, оставив мокрые дорожки узоров. Он то обдавал их своим горячим дыханием, то немного дул, распространяя по коже приятную прохладу. Лань Чжань поначалу желал отстраниться — не привык к такой нежности, к таким приятным ощущениям и чувствовал спину незащищённой, но со временем смог расслабиться под ласками своего любимого. Старейшина Илин оторвался от истерзанной когда-то кожи и надавил второму нефриту на плечи, вынудив лечь на спину. Он навис сверху, перекинув ногу через возлюбленного, и провёл пальцами по груди, дойдя до следа от тавра. Хоть прикосновение было невесомым, Вэй Усянь успел заметить, как напряглись мышцы Ханьгуан-цзюня. — Лань Чжань... Ты не расскажешь мне, как это случилось? Я должен знать, кто поставил тебе это клеймо. Кто был способен это сделать, если от ордена Вэнь никого не осталось? — Это был я, — ответил второй нефрит после недолгого молчания. — После твоего исчезновения я...напился, — процедил он и отвёл взгляд — ему было жутко стыдно за такое непотребное поведение, — и сам себе поставил это клеймо. Я хотел иметь на своём теле тот же след, что был на твоём, пережив ту же боль, которую пережил ты. Хотел пить тот же алкоголь, который пил ты. Всё ради того, чтобы стать хоть как-то ближе к тебе, когда тебя самого уже не было... — Ох, Лань Чжань... — Вэй Ин опустился лбом на грудь Ванцзи и подавил в себе новый поток слёз. — Прости. Ты не должен был так страдать из-за меня. Я никогда не искуплю своей вины, я недостоин тебя, но молю о том, чтобы мы были вместе. Я прошу прощения за то, что не замечал твоих чувств, твоей заботы, за то что издевался и дразнил, за своё недостойное поведение. Я искренне сожалею, Лань Чжань, обо всём. И благодарю моего призывателя за возможность быть с тобой. Вэй Усянь всхлипнул и поцеловал след от тавра в виде солнца. Он почувствовал нежное прикосновение к щекам, а потом его лицо мягко подняли, чтобы встретиться глазами. — Вэй Ин. Прекрати. Я никогда не винил тебя. Это был мой выбор — привязаться, защищать, идти против правил, ждать, снова защищать и идти с тобой до конца. И я не намерен сворачивать с этого пути. Лань Чжань притянул возлюбленного к себе и крепко, но коротко поцеловал его в губы. Вэй Ин счастливо улыбнулся с всё ещё заплаканными глазами. — А теперь спать. Уже поздно. И день был тяжёлым. Ханьгуан-цзюнь полностью забрался на кровать, уложившись на подушки и уложив себе на грудь Вэй Усяня. Он накрыл их обоих одеялом. Очень скоро, в тепле и уюте, чувствуя близость друг друга и облегчение от того, что теперь всё будет в порядке, и они наконец будут счастливы, они крепко уснули.