1
22 августа 2019 г., 00:44
Поднимается из постели Федор, опирается на локти и смотрит на Царя с ухмылкой. Смахивает челку кудрявую со своего лба легким движением головы и широко улыбается. Мягко в царских постелях, тепло, да неспокойно только. Все время, как на иголочке танцуешь — не ровен час царю в голову придет мысль о том, что сказал его добрый опричник что-то против него, али сделал какую глупость и казнит, глазом не моргнет. Приласкает Иван, а потом может и приказ отдать, чтобы розгами дурь повыбивали из Басманова.
— Скажи, Иване… — голос его смущается, но и сейчас журчит чистым ручьем словно по камешкам. — А коли заметит кто, что опричник твой по утрам ранним из царского терема выходит, а не из своего дома? — ухмылкой рот кривит, да глаза щурит только. — Слухи уже ходят, что твой добрый опричник Басманов днем танцует в платье девичьем, а по вечерам в него бесы вселяются и он заражает ими Царя… — приподнимается, наклоняется к мужчине, смотрит на его темные локоны вечно холодным взглядом своим и продолжает тише, а каждое слово-вызов, играючи произносит. — Говорят, они с Царем под одеялом бесов гоняют, а Федька так кричит… Ах, так кричит от молитв против бесов царевых, что и стражникам страшно становится.
Грозный большими пальцами в перстнях блестящих ласкает кожу на предплечье нежном Федькином. Кожа там бархатная — молоко белое, теплое, да медом пахнет. Слушает Царь внимательно каждое слово молодого своего любовника, только пальцами по коже — отчего у опричника мурашки по пояснице вверх поднимаются. Жадно Царь смотрит на игрушку свою живую, будто зверь голодный на добычу в разгар осенней охоты.
— Уста твои, Федька, зефир сахарный, — рука поднимается выше и выше, и кончики пальцев уже коснулись ключицы тонкой. — И говоришь ты сладко, ушам мягко слушать речи твои, — пальцы касаются шеи, чувствуют пульсирующую венку, которая с каждой секундой бьется быстрее. — Да только раздражаешь ты Царя дерзостью своей.
В один миг нежное прикосновение становится удавкой. Пальцы сжимают хрупкую шею и юноше нечем становится дышать. Под напором сильной царской руки он послушно опускается и ложится головой на подушку. Вырываться нельзя, равно как ослушаться Его милости. Федор распахивает глаза и продолжает вкушать слова Грозного, подавляя истерику и умерщвляя в себе весь инстинкт самосохранения, позволяя себе лишь схватиться тонкими пальцами за руку, что сжимает его шею. А Царь продолжает говорить и с каждым новым словом голос его становится громче, что дрожь селится в коленках опричника:
— И того, кто посмеет хоть слово сказать поперек царевой воле отправлю на плаху. Тех, кто слухи постыдные пускает… вот этими руками, — трясет яростно он правой своей рукой, покуда левой сжимает шею юноши, — убью.
Злость из него постепенно выветривается, как и расслабляются пальцы на светлой коже.
— А опричника моего одержимого бесами я сам плетью и выпорю, да заставлю с красной задницей по Москве гулять.
— Прошу тебя, Иване… — серебристый ручей в плачущий зов превращается. — Не надо. Я не буду боле…
— Молчать, когда царь говорит. Или страх потерял перед властью самодержавной?
Федор только головой машет, кудри его туда-сюда по подушке елозят. А глаза напуганы, распахнул их широко, смотрит прямо в лицо государю своему. Смягчается сердце Грозного от взгляда глаз этих блестящих — щегольских глаз. Но к тому пугливых и преданных. Царь встает с постели в длинной рубашке белой, подходит к столу и льется в золотой с камнями красными кубок вино кристальное. В свете свечей кажется оно темнее и гуще, будто кровь льет государь в свою чашу и глоток делает. Тут же с меховых постелей подскакивает и Федька. На голых коленях он ползет к царю и смотрит жалобно, будто Господу молится.
— Прости меня, Царе… за язык мой поганый. Не оставь меня, я прошу тебя… не оставь, — цепляется пальцами за рубашку царскую, жмурится ожидая удара нового, сильного. Заслужил, думает, за свою натуру собачью. А Грозный лишь улыбается широко и рука его ласково на щеку Федора ложиться, а тот глаза закрывает и ластится о теплую руку цареву. Довольно улыбается и густыми ресницами хлопает юноша. И слова Ивана теплым медом на душу льются:
— Да где ж я краше тебя сыщу на всем белом свете-то?
