clarity

С той самой минуты, когда Юэ вернулся в Пекин, он понял: дом остался где-то далеко. Там, где холмы, замки и холодное море. Все были очень рады его приезду. Мама, отец, даже соседи обнимали его, расцеловывали щеки, кормили острой лапшой и спрашивали, в какую компанию он пойдет работать в Китае. Юэ искренне улыбался, принимал объятия и поцелуи, съедал все любимые с детства блюда до последней крошки, и ему почти даже удалось забыть про тоску, которая гадко царапалась где-то внутри. Он рассказал родственникам, что его приняли в Comac — с его блестящим дипломом он не мог рассчитывать на меньшее — и скоро переедет в Шанхай. — Так там же ФанФан живет! Подзабытое имя, казалось, прозвучало слишком громко. А потом одно за одним потянулись воспоминания. Чей-то день рождения. Мама говорит поиграть с соседским мальчиком. У него дурацкое имя — ФанФан. Неожиданно крупный для своих пяти лет ребенок в идиотских очках вытаскивает из карманов несколько машинок и с глупой улыбкой протягивает их Юэ. Десятилетний ФанФан пытается попасть мячом в кольцо. За десяток попыток у него получилось только один раз, и он смеется над собственной неловкостью. Юэ раздраженно забирает у него мяч и прогоняет с площадки: «Криворукий». Юэ уже шестнадцать, он выше всех своих одноклассников, но ФанФан, который ходит за ним хвостиком, не ниже. В школе Юэ его стесняется, но играть с ним в приставку ему нравится. Юэ — капитан школьной баскетбольной команды. ФанФан, который теперь просит называть его Фань, тоже хочет тренироваться. Спустя неделю он сбегает: он неуклюже путается в собственных ногах, без конца мажет по кольцу, и вся команда смеется над ним. Юэ не пытается его вернуть. Они не виделись со старшей школы, с тех пор, как Юэ уехал в университет. Учеба в Пекине сжирала все время, и даже родителей он навещал только изредка. В короткий перерыв перед Глазго встретиться тоже не удалось — Фань уже уехал в Шанхай, и связь между ними ослабела окончательно. Улыбающийся Бу Фань встречает его на пороге небольшой квартиры и сразу забирает у старшего чемодан. Фаню двадцать; он чуть не на голову выше немаленького Юэ и шире его в плечах; очки пропали, но улыбка — все та же. Он провожает Юэ в его комнату, которая размерами напоминает кладовку в шотландской общаге, но зато выходит на солнечную сторону, и просит чувствовать себя как дома. «Мой дом не здесь», — думает Юэ и засыпает прямо на голом матрасе, не раздеваясь. Они сидят на душной кухне и пьют ужасно горячий чай. За окном стемнело — уставший с дороги Юэ проспал до позднего вечера. Он находит Фаня на кухне, где интернет, как оказалось, ловит немного лучше, и понимает, что чувствует неловкость и стыд. За шесть лет они переписывались лишь первые несколько месяцев, а потом наступило затяжное радиомолчание. Конечно, так бывает — старые друзья уходят, новые приходят и уходят тоже. В конце концов рядом с Юэ не осталось никого; даже друзья из Европы, бок о бок с которыми он прожил два счастливейших года своей жизни, перестали писать уже спустя месяц после его возвращения в Китай, а сам Юэ был слишком занят переездом, чтобы написать самому. Восемь тысяч километров стали непроницаемой стеной, и это смешно в век информационных технологий, но, видимо, для дружбы нужно чуть больше, чем сообщения в чате и видеозвонки.  — Как там, в Шотландии?  — Холодно.  — Ну, тут ты неплохо отогреешься. *** В быту они подходят друг другу идеально. Оба не возражают против легкого перманентного беспорядка, бытовые обязанности делят почти пополам: Фань готовит, а уборку делают вместе. Видятся они редко — Юэ с утра до ночи пропадает на работе, а Фань — в университете, время от времени позволяя себе проспать с утра. Иногда, уже за полночь, они встречаются на кухне и пьют чай, разговаривая обо всем подряд, пока бороться со сном не становится совсем трудно. Юэ жалуется на погоду и рассказывает про работу на заводе («Какой-то гений умудрился расплющить себе пальцы, пока переносил детали — точно ампутация»), а Фань жалуется на количество занятий и преподавателей-самодуров («Три теста за неделю — это вообще нормально?»). Однажды Фань вдруг обнимает Юэ перед тем, как пожелать спокойной ночи. Это были короткие, дружеские объятия, но не привыкший к подобному Юэ замирает на месте. А потом понимает, что не против. Так у них появляется небольшой ритуал — одно короткое объятие перед тем, как разойтись по кроватям. Однажды Юэ ловит себя на мысли, что каждый день он ждет, когда Фань обнимет его на ночь. *** — Я читал, что в Англии строят самолеты. — Ты к чему это? — Ну, знаешь, аэробусы. Это не совсем в Шотландии, но вроде недалеко. Он сует Юэ в руки свой телефон. Там открыта карта Великобритании и продолжен маршрут Бристоль — Глазго. — Всего шесть часов на машине, это в два раза ближе, чем до Пекина. — Фань… — Уж после «Комак» тебя туда точно возьмут, тем более ты работаешь, у тебя будет опыт, — Фань смущенно теребит края рукавов. — Я думал, что там никто не строит самолеты, но заводы есть еще в Германии, Испании и еще где-то, но я забыл, где точно. Юэ думает, что если прямо сейчас не обнимет Фаня, то совершенно точно умрет. Но не умирает. — Я не смогу уехать. — Почему? У тебя есть образование, будет опыт, ты знаешь английский, почему бы и нет? — А кто будет платить половину аренды и выносить мусор? — Юэ широко улыбается и треплет Фаня по мягким волосам. — Я люблю свою работу. Мне и тут хорошо. Правда. — Я понял, — он забирает телефон и улыбается в ответ. — Просто немного помечтал за тебя. Никто не запрещает ведь, да? Они какое-то время сидят молча, допивая быстро остывающий чай. Юэ вдруг замечает, что Фань выглядит каким-то болезненным: свет дешевой лампы делал цвет лица нездоровым и укладывал зеленые-серые тени под глаза и на скулы. Юэ думает, что, наверное, можно попробовать сделать диодную подсветку у настенных шкафов или купить торшер, чтобы только это лицо напротив не казалось таким пугающе бледным. — Я помечтал за тебя. А о чем ты мечтаешь для себя? — Фань отставляет почти опустевшую кружку. — Ну, я не знаю… — протягивает старший, бездумно наматывая на ручку кружки нитку чайного пакетика. — Тебе в данный момент сказать или что-то большое? — Как хочешь. — Честно говоря, прямо сейчас я мечтаю купить на нашу кухню нормальную лампу, чтобы глядя на тебя я не думал, что ты похож на плохо выспавшегося зомби. Брови Фаня ползут вверх, а длинное лицо вытягивается еще сильнее. — Ты серьезно? — Ага. — Вообще-то ты выглядишь не лучше. Ты нихрена не спишь. — Мне хватает. — Пиздабол, — спокойно и просто, как будто по имени позвал. — Пять часов — это мало для твоей работы. Юэ пожимает плечами и ничего не отвечает. С недавнего времени он действительно стал спать намного хуже. Дело было не в свете ночных фонарей или глухом шуме машин, и даже не в работе, которая оказалась сложной и выматывающей. Было кое-что еще. Лежа в темной комнате и изо всех сил пытаясь расслабиться и очистить голову, он проигрывал самому себе каждый божий день — все его мысли находились в соседней комнате, там, где высокий парень на четыре года его младше играл в игры, учился или спал. Это не было похоже на любовь, от этого не становилось тепло, радостно или больно — это была необъяснимая и неконтролируемая привязанность. Юэ искал причины, чтобы бороться с ней, вернуть себе, наконец, способность трезво мыслить, концентрироваться на вещах, которые не Бу Фань, не искать его присутствие в любой глупой мелочи. Но таких причин у него просто не было. Фань был совершенно обычный, и в то же время близкий и нужный настолько, что сводило зубы. То, как он говорит, или готовит ужин, или моет посуду, или играет в свои стрелялки, или корпеет над книжками по высшей математике, которая ему не дается от слова совсем, Юэ находил очень важным, но при этом сам себе не мог объяснить, почему. Он не мог признаться, что каждый день мечтает о встрече. — Наверное, я бы хотел еще раз увидеть северное сияние. *** На следующий день Юэ спит допоздна. У него первый выходной за почти две недели — о его должности мечтают сотни молодых инженеров, и Юэ приходится следовать совету старого профессора и защищать свой диплом не только речью за кафедрой, но и ежедневной напряженной работой. За те четыре месяца, что он успел проработать, его даже похвалил главный инженер — для этого Юэ пришлось пахать 17 дневных смен без выходных. Но Юэ нравится его работа. Он делает то, что умеет, постоянно учится чему-то новому и неплохо при этом зарабатывает — хватало и себе, и на то, чтобы отослать что-то родителям. Он даже гордится собой немного. Его нелюбимой частью дня была дорога. Эти сорок пять минут в джунглях из бетона и стекла, в пробках или в ужасно людном метро Юэ ненавидел всей душой. Лето в Шанхае было беспощадно жаркое, осень — теплая, но насладиться ей не было никакой возможности: золотистый листопад не понаблюдаешь среди небоскребов или на скоростном шоссе. Юэ с отвращением думает о том, какой тут будет зима. Он иногда вспоминает свою первую зиму в Глазго. В том году она началась немного раньше; где-то во второй половине ноября, проснувшись, он увидел, что вся улица, а с ней весь город и окрестности покрылись пушистым, нарядным снегом. Тем же утром в общежитии появились объявления о Великой Снежной Битве — и десятки студентов тем вечером превратились в озорных детей. Юэ помнил, как сейчас, как кидался снежками, «умывал» хохочущих и визжащих девчонок и помогал строить маленькую снежную копию главного здания университета, рядом с которой потом еще неделю фотографировались прохожие. Шотландия подарила ему и то, о чем он когда-то и мечтать не мог. Однажды однокурсники позвали его в поездку на побережье, а Юэ все не мог понять, зачем ехать куда-то в таких условиях — стоял очень морозный февраль, и из дома совершенно не хотелось выходить. В тот день на берегу залива Ферт-оф-Клайд Юэ впервые увидел северное сияние. Он так и застыл с открытым ртом, пытаясь охватить взглядом огромное небо, переливающееся зеленовато-желтыми всполохами, и бормотал «вау», как заведенный. Юэ не сделал ни одной фотографии, в отличие от его друзей — но накрепко запомнил этот момент. В Шанхае никогда не будет северного сияния. Не будет ослепительно белых холмов, не будет снежного замка, опавшие листья не будут шелестеть под ногами, а лето будет удушающе жарким. В Шанхае не будет тихого воскресного утра, когда все спят или слушают мессу в церкви. В Шанхае не получится зайти в уютный паб, чтобы выпить фирменного пива или виски за сущие копейки. В Шанхае — только дрянное китайское пойло в обшарпанных забегаловках или пафосные бары с неоновой подсветкой и тонконогими бокалами. В Глазго нет того, кто есть в Шанхае. *** В комнате Фаня пусто. Ее хозяин с утра пораньше умчался на занятия, теряя ботинки — он проспал электричку и едва успевал на автобус. Кровать в полном беспорядке (но Юэ знал, что обычно Фань ее заправляет), компьютер, видавшее виды офисное кресло, небольшая книжная полка над столом. В комнате пахнет легкой затхлостью и чем-то парфюмерным. Зачем-то открыв шкаф, Юэ обнаруживает на вешалке внутри дешевое саше, распространяющее кисловато-пряный растительный аромат. Юэ втягивает носом воздух, и понимает, что именно так и пахнет Фань — вчерашней, почти чистой футболкой с легкими, свежими нотками чайного дерева. Глупо, но Юэ наслаждается. Он внимательно рассматривает стол. Многодневная пыль и крошки; захватанный снаружи, но чистый внутри большой стакан; какие-то бумажки и сломанные ручки; мятая пухлая тетрадь с коряво написанными лекциями по вышке — Юэ разбирает знакомые формулы; клавиатура со стертыми в ноль WASD. Он дважды нажимает на пробел — компьютер просыпается и требует ввести пароль. Юэ не знает пароля, а догадываться ему не хочется. На полке он находит несколько классических романов, стопку комиксов «Marvel» вперемешку с «DC» и несколько научно-популярных журналов. Там же валяются игрушки из киндера и маленькие, дешево выглядящие фигурки персонажей. Фань недостаточно сентиментален или чересчур ленив для фотографий в рамках, поэтому его личные привязанности выдают только плакаты на стене: один — с нарисованной воинственной пираткой из какой-то игры, а второй — принесенная из кинотеатра афиша недавнего фильма. На окне Юэ неожиданно обнаруживает растение в горшке. Оно чувствует себя на удивление хорошо, хотя за окном уже поздняя осень: листья яркие, плотные и зеленеют самым радостным образом. Рядом стоит пожелтевшая бутылка из-под кока-колы с водой для полива, а на горшке маркером нарисован кривой смайлик. Юэ трогает пальцем землю в горшке — она мягкая и немного влажная, и он вдруг чувствует острый укол радости. Вот он — очень близкий и живой знак того, что Фань был здесь, и от этого почему-то грустно. В этой комнате Юэ так и не находит ответа на мучившие его вопросы. Лишь с досадой признается себе: он влюблен и понятия не имеет, что делать с этим дальше. *** Новый год наступает очень быстро и в каком-то сумбуре. Декабрь, как и ожидалось, слишком теплый — зима начинается только в десятых числах и выглядит, как тонкий слой инея по утрам на дверях машины Юэ. Несмотря на украшения и искусственные елки, выглядывающие из витрин, новогоднее настроение все никак не приходит — и Юэ почти смиряется. Почти — потому что за неделю до Нового года Фань покупает гирлянду и перед тем, как повесить ее у себя в спальне, радостно обматывается ею сам. В таком виде его и застает вернувшийся с работы Юэ — улыбающегося во весь рот, светящегося от детского предновогоднего воодушевления и золотистых диодов. Покрутившись перед старшим, Фань скрывается в комнате, но только для того, чтобы через минуту вернуться с надетыми на уши елочными шариками и в ободке с оленьими рогами. Юэ не выдерживает — улыбается, и рога тут же переселяются на его собственную голову. Они вскользь говорят, как будут отмечать предстоящий праздник: Юэ отправится на корпоратив, а Фань — к другу на вечеринку. Юэ пытался не думать о том, что на какое-то мгновение почти решился предложить отпраздновать вместе, и радовался, что вовремя остановил себя — это бы звучало странно и неуместно. Наверное. 31 декабря в восемь вечера Юэ сидит в ресторане, который его компания сняла для корпоратива, и потягивает колу. Он решает не пить — алкоголь тут был не лучший, да и настроения почему-то не было. Юэ почти искренне наслаждается общением с медленно пьянеющими коллегами. С работой ему повезло, а с коллективом — еще больше: инженеры в его цеху были действительно хорошими, добрыми людьми, и их заплетающиеся ноги и языки только веселят его, а не раздражают. Мужчины по одному подходят к Юэ, который скромно ютится на углу стола, нескромно обставившись тарелками, обнимают, называют его «Юэ-диди», и он думает, что это действительно немного мило. Когда приходит время жечь бумажки с желаниями, Юэ пишет только одно имя, тушит его в стакане с соком и залпом выпивает. После полуночи он отвлекается на шумное веселье и даже соглашается спеть в караоке, чем срывает оглушительные овации. Но голова уже начинает болеть от громкой музыки, и ему очень хочется домой. Он достает смартфон — часы показывают второй час ночи — и с удивлением обнаруживает сообщения от Бу Фаня. Три голосовых. Первое. 00:02. «Эм-м… Старик, с новым годом тебя. Очень херово, что тебя тут нет… Блин почему так тя-ажело говорить… «. Второе. 00:11 «Я думаю, что это круто, что мы жив-вем вместе, да… Мы типа видимся и в-все как раньше, только п-приставки нет, ха-ха… Ты всегда был такой красивый, да». Третье. 00:12. «Я бы хотел, чт-тобы ты был тут. Я типа люблю тебя? Думаю, если бы ты б-был тут, то я бы…». Юэ прослушивает последнее сообщение еще раз. Пьяное «люблю тебя» очень больно царапает, но он должен убедиться, что больше ничего нет. Отправлено было больше часа назад — значит, больше ничего не будет. Но вдруг приходит еще одно сообщение. «Привет, ты можешь забрать Фаня? Он в отключке, кажется, перебрал. Кидаю адрес». Юэ наспех извиняется, хватает пальто и бежит к машине. *** Найти нужную квартиру в многоэтажке не составляет труда: дверь распахнута настежь, выпуская из недр чьего-то жилища какую-то очень хреновую песню. В накуренных комнатах ярко горит свет и много, очень много людей — совершенно непонятно, как они смогли все здесь уместиться. На Юэ никто не обращает внимания — все уже давно пьяны и, возможно, не только от алкоголя, но важно то, что Фаня нигде нет: ни в туалете, ни в одной из комнат, ни даже на балконе, где страстно облизывали друг друга сразу три парочки. Юэ трясет кого-то в толпе за плечо: — Видел тут здорового парня? Высокого? — спрашивает он, перекрикивая музыку и размахивая руками — мол, такого-то роста. Угашенный пацан с огромными глазами, на вид лет шестнадцати, медленно кивает и ведет Юэ куда-то. Все как в плохом сне или фильме, где в конце все умирают от передоза, и Юэ старается не дышать слишком глубоко. Фань обнаруживается в спальне. Он лежит ничком рядом с кроватью, на которой несколько подростков рубятся в карты, совершенно не обращая на него внимания. Рот у него измазан чем-то красным, и Юэ хочет верить, что это просто какая-то еда, а не кровь. Он опускается рядом и бьет Фаня по щекам, пытаясь привести в чувство, но это не работает — Фань дышит, но он в глубоком алкогольном забытье и явно не проснется до утра. Юэ просит того самого угашенного паренька, который почему-то еще никуда не ушел, помочь донести Фаня хотя бы до лифта. Мальчик действительно пытается помочь, и хотя он слишком маленький и слабый против огромного безвольного тела, им как-то удается затащить его в кабину. — Это про тебя он постоянно говорит? — внезапно спрашивает пацан. — Что? Но тот уже уходит, так и не ответив. Пока лифт едет вниз, Юэ замечает, что губы у Фаня припухшие и зацелованные чьим-то напомаженным ртом, а рубашка застегнута только на две пуговицы. Надрывая спину и матерясь сквозь зубы, Юэ, наконец, приволакивает Фаня в их квартиру и оставляет прямо на полу — сил на то, чтобы уложить его на кровать, не остается. Он только подсовывает ему под голову подушку и накрывает сверху одеялом. Перед тем, как самому уйти спать, Юэ забирается в телефон Фаня (к счастью, у него в распоряжении оказывается сколько угодно пальцев) и удаляет те три голосовых. Немного подумав, удаляет их со своего телефона тоже. Ничего не было. Был только пепел в стакане апельсинового сока. *** Когда на следующее утро Юэ просыпается от приглушенных стонов и ругательств, доносящихся из-за стены, он понимает все почти сразу. За ночь в квартире стало ощутимо холоднее, а Фань целую ночь пролежал практически голой спиной на полу, где не было даже ковра, и, видимо, его накрепко продуло. Юэ застает его корчащимся в попытках хотя бы сесть, но, видимо, спина у него теперь совсем не работает. Фань смотрит на Юэ так виновато, что у того сердце не на месте. Он помогает Фаню подняться — выяснилось, что он может стоять и даже передвигаться крошечными шажками, буквально по полстопы. Пока он добирается до туалета и приводит себя в порядок (лицо у него все еще было измазано чужой косметикой, что при свете дня выглядело особенно отвратительно), Юэ приносит из аптеки разогревающие пластыри и мазь. Вернувшись, он застает Фаня в постели — умытого, переодетого, бледного и смирного. И пока Юэ, стоя на коленях у кровати, занимается его спиной, тот бурчит куда-то в подушку: — Это ты меня забрал, да? — Угу. — Спасибо. — Не за что. Юэ думает, что, наверное, должен злиться, ревновать к кому-то или досадовать на себя, но ему сейчас совсем никак. Ни эмоций, не мыслей — он только бережно разминает зажатые, окаменевшие мышцы согретыми и все равно дрожащими руками и боится сделать больно. — Я тебе что-то писал? — Мне написал только твой друг и попросил тебя забрать. — Друг? Кто? — Без понятия. — Вот как. Тишина. — Ты злишься? — Совсем нет. — Прости меня, пожалуйста, я тебе столько неудобств причинил. Надеюсь, меня не тошнило… Твоя машина… — Она в порядке, ты просто был в отключке. — Ох, ну хорошо. Снова тишина. — Еле отмылся от этой помады мерзкой, — Юэ чувствует, как где-то в животе трепыхается неприятный комок. — Они решили, что будет охренительно смешно, если они накрасят мне губы и заставят так сфоткаться. Помню, что пытался вытереться, а она только больше размазывалась… И как девчонки их носят часами? Ни поесть, ни… Ох, черт, — он напрягается и сильнее прогибается в спине. — Извини, — деревянным голосом отзывается Юэ — он сам не заметил, как слишком сильно нажал на позвоночник. Он убирает руки и помогает Фаню перевернуться на бок. — Я закончил. Лежи, я принесу тебе воды. — Ты святой. «Я просто дурак», думает Юэ, отмывая руки от резко пахнущей мази. Он вспоминает, что ему хватило ума подчистить переписку — и заставляет себя выкинуть всю эту чушь из головы. Ничего не было. *** Зима заканчивается неожиданно быстро и сменяется несмелой пока еще весной. Юэ с головой уходит в работу, практически ночует там, будто стараясь забыть про все, что лежит за границами чертежного листа. Но каждый раз при виде вихрастой темной макушки сердце у него наполняется печальным теплом, и он не в силах ничего с этим сделать. Просто ждет и убеждает себя — это пройдет. Это должно пройти. Пожалуйста. — Я дома, — говорит Юэ, опускаясь на стул за крохотным обеденным столом на кухне. Фань поднимает на него огромные, полные сочувствия глаза. В мягком свете нового торшера (на днях Юэ все-таки заехал в «Икею») он выглядит таким невозможно прекрасным, что хочется то ли плакать, то ли смеяться. — Когда у тебя отпуск? — Пока никогда, — воротник рубашки душит, и Юэ чуть не рвет пуговицы — только бы воздуха стало побольше. — Я бы хотел, чтобы ты больше отдыхал. — Снова мечтаешь за меня? — А что делать, если ты сам про это забываешь? Они пьют свой полуночный чай, но Юэ начинает клевать носом уже на половине кружки, и Бу Фань легонько треплет его по плечу — иди, приляг. И когда Юэ, как сомнамбула, добирается до порога своей комнаты, Фань оказывается рядом и обнимает. Его руки окружают, как пуховое одеяло, как солнечный свет, как ласковые воды южного моря; «ты в безопасности», говорят они, «я защищу тебя», «ты не один» — и Юэ, с растроганным, размякшим от этого тепла сердцем, отчаянно прижимается в ответ, утыкаясь вдруг повлажневшим носом в худое плечо. Он, наконец, чувствует, насколько сильно измотан — усталость наваливается резко и заполняет все тело — и он отчаянно цепляется ослабевшими руками за футболку Бу Фаня. Он не хочет быть один, но у него нет никакого права просить его остаться. — Тебе нужно поспать. Фань доводит Юэ до постели, шепчет «спокойной ночи» и бесшумно уходит. Юэ еще долго сидит в темноте и смотрит на закрытую дверь. Никогда, ни в одну из самых суровых зимних ночей ему не было так холодно, как сейчас. *** Когда Юэ, спустя только год работы, сообщают, что он едет в Бристоль вместе с делегацией от компании для обмена опытом, он лишается дара речи. Его распирает от счастливого предвкушения, и он, не выдержав, пишет сообщение Бу Фаню — делится радостной новостью. Тот отвечает с кучей улыбающихся смайликов, желает удачи и передает привет от мамы — он уже больше двух недель гостит у родственников в Пекине. Юэ страшно его не хватает, но он заставляет себя не писать ему — не хочет показаться навязчивым, да и что он может сказать? «Привет, сегодня снова устал как собака, надеюсь, у тебя все хорошо»? Почти каждый день он заглядывает в пустую комнату, иногда — чтобы полить цветок-смайлик, иногда просто так, и хотя он прекрасно знает, что Фань не вернется до конца лета, все равно надеется увидеть его. Из раза в раз ничего не меняется — только пыли становится больше. Юэ, кажется, тоже вот-вот покроется пылью. *** В аэропорт он едет один. Перед этим он тщательно полил цветок и вдруг вспомнил, как впервые зашел в эту комнату. Тогда влажная земля в горшке была единственным и, наверное, самым надежным знаком того, что Бу Фань действительно где-то есть. Подумалось: может, теперь и у Фаня, который собирался вернуться со дня на день, будет доказательство, что и он, Юэ, где-то есть. Хотя на улице жара — все, наверное, высохнет еще до того, как Юэ сядет в самолет. Кажется, он становится сентиментальным. Он прибывает в аэропорт всего за час до вылета — чертовы пробки — и уже направляется на контроль, как телефон вздрагивает — новое сообщение. «Ты дома?» «В аэропорту, через час улетаю». «Почему ты не сказал???? Я тоже тут!!!!!!! Дурила!!!» И тут же — входящий звонок. — …Ну ты, мать твою, даешь! — голос у Фаня раздраженный и злой почти. — Ты что делаешь в аэропорту? — Я прилетел только что, и я черт знает где! Ты в Шанхае или в Пудуне? — Шанхай. Послушай, у меня скоро вылет… — Не проходи контроль, я бегу! — Бросил трубку. Совершенно сбитый с толку, Юэ замирает на месте — и ждет, ждет, вертит головой, как флюгер (как вообще в этой жуткой толпе можно кого-то увидеть?) и нервничает страшно — ведь до вылета осталось всего ничего, а еще нужно найти свой выход, и… Бу Фань едва не врезается в него на полной скорости — хватает за плечи и прижимает к себе порывисто и крепко. Он весь взмокший и громко и судорожно дышит — действительно несся на всех парах — но он здесь. — Ты дурила! — он почти кричит, и Юэ молча соглашается, обнимая в ответ и пряча от него свою широченную улыбку. — Хоть бы слово сказал! — Прости, я совсем замотался, — вранье. Бу Фань наконец отпускает его и смотрит прямо в глаза — и от этого искрящегося, беспокойного, грустного и радостного взгляда Юэ совсем теряется. Хочется сбежать, потому что в эту самую минуту каждое из сотен миллионов невысказанных слов рвется из горла, раздирает сердце на мелкие клочки, и нужно бежать скорее, пока не случилось непоправимое. — Мне пора, — выдавливает Юэ — легкие как будто схлопываются, и он просто хочет, чтобы это все кончилось. Фань вдруг оказывается совсем-совсем близко, целует прямо в уголок губ, нежно-нежно, задевает легчайшим прикосновением губы — и тут же отпускает, отшагивает, как будто сам пугается. У Юэ щеки в огне, в голове шумно и пусто, и он, ошарашенный, молча кивает на прощание. — Возвращайся скорее. *** Пять дней рабочей поездки, забитых встречами, поездками и совещаниями, пролетают как одно мгновение, и наконец наступает единственный свободный день перед обратным перелетом. Юэ еще дома решил, как он проведет его — и ранним утром садится в поезд до Глазго. В окне проплывают великолепные и печальные английские пейзажи, и Юэ искренне любуется ими. Он снова вспоминает, почему когда-то мечтал остаться здесь навсегда: среди холмов, долин и редких лесов, вдыхая сырой и прохладный морской воздух, встречая туманные утра и рассветы, не тревожась о будущем, которое казалось таким далеким, проводя бесконечные часы с друзьями, которые казались самыми близкими людьми на свете, он чувствовал себя счастливым и свободным. Он верил, что единственный способ задержаться в этой идиллии подольше — остаться там, где он есть, но теперь казалось очевидным: глупо было пытаться отсрочить перемены, которые пришли бы рано или поздно. Рано или поздно его вечно веселые друзья бы изменились, завели семьи; Юэ пришлось бы искать работу, чтобы обеспечить себя и родителей, которые не становятся моложе; так или иначе, но все бы изменилось, и веселые студенческие годы превратились бы в далекий отзвук, приятное воспоминание о счастье, которое не вернуть назад. Август в Глазго холодный и ветреный, и Юэ ежится — одного пиджака для такой погоды недостаточно. Он проходит пешком от вокзала до своего университета — прогулка получилась достаточно долгая, чтобы он успел увидеть знакомые места и не замерзнуть совсем. Он заглядывает в кофейню, где два года подряд брал один и тот же капучино, покупает привычный напиток — все такой же потрясающе вкусный и приятно согревающий — и отправляется в парк, где они с однокурсниками нередко устраивали послеполуденный chill на траве. Вернуться в город, с которым его связывали такие счастливые воспоминания, было действительно здорово, но здесь Юэ больше не чувствует себя как дома. Его дом — с теплыми и ласковыми руками, торчащими прядями темных волос и глазами цвета крепкого черного чая — остался в Шанхае, и больше всего на свете Юэ мечтает увидеть его снова. *** Самолет прилетает очень поздно, и домой Юэ заходит уже глубоко за полночь. Он надеется, что Бу Фань не проснется, но дверь хлопает слишком громко. — Ты приехал, — сонно говорит он, выходя в полутемную прихожую. — Ага. — Устал? — Безумно. — Я поставлю чайник. Юэ хочет сказать — какой чайник, уже третий час ночи — но не говорит ничего и молча плетется в душ. Бу Фань, тихий, с опухшими со сна глазами, ждет его не на кухне, а почему-то у Юэ в комнате — сидит, сгорбившись, на краю кровати. освещенный только тусклым светом настольной лампы, и нервно ломает пальцы. Он вскакивает на ноги, стоит Юэ войти и тот понимает — они оба вспоминают их странное прощание. Он не знает, с чего начать, и упрямо таращится Бу Фаню куда-то ниже подбородка; к счастью (или к сожалению?), Фань заговаривает первым. — Прости, я не знаю, что на меня тогда нашло. — Все в порядке. — Не в порядке! — Голос у него дрожит, и Юэ все еще не решается поднять глаза. — Я не хочу, чтобы ты меня ненавидел. — Я не ненавижу тебя. Все правда в порядке. — Пожалуйста, посмотри на меня. Юэ заставляет себя посмотреть — у Фаня в глазах такая боль, что от чувства вины хочется похоронить себя заживо. — Почему? — Фань срывается на шепот. — Почему ты, мать твою, говоришь, что все в порядке? Но Юэ молчит. Нужные, правдивые слова вертятся на языке, норовят сорваться, выдать его с головой наконец-то, но ему так страшно, как не было еще никогда в жизни. Он не может вымолвить ни слова, и страх почти парализует его, но он понимает: либо он найдет в себе силы быть честным, прямо здесь и прямо сейчас, либо рискует потерять эту возможность навсегда. Юэ делает два, наверное, самых важных шага в своей жизни, берет широкую ладонь Бу Фаня в свои руки и прижимается к ней щекой — глупый, шаблонный какой-то жест, как будто из мелодрамы, но лучше ничего в голову не приходит. Руки у Фаня горячие, как шанхайское солнце, и контраст между холодом британских ветров ошеломляет. Юэ делает еще один короткий шаг, и наконец несмелые объятия смыкаются вокруг его плеч. — Пожалуйста, не уходи. Не те слова, совсем не те — но Бу Фань, кажется, все понимает и так. — Хорошо. Он не уходит — остается до утра, и Юэ засыпает, прижавшись к его плечу. Утром он просыпается в пустой кровати, но Бу Фаня находит легко — на кухне, где он, кажется, делает бутерброды, и Юэ останавливается чуть позади, наблюдая. Ему все еще слабо верится в то, что произошло ночью, и кажется: стоит сделать неосторожное движение, и та реальность, в которой они с Бу Фанем засыпают в одной постели, исчезнет, как будто ее и не было. Только бы не спугнуть. — Выспался? — голос Фаня звучит как обычно, без напряжения или неловкости, и Юэ выдыхает с облегчением. — Кажется, да. — Я рад. Сейчас будет завтрак. — Хорошо. Юэ хочет уйти, но не успевает сделать и шага: Бу Фань разворачивается и хватает его в объятия, такие крепкие, что у Юэ дыхание сбивается. — Полегче, задушишь ведь. — Прости, — кольцо рук немного слабеет, и Юэ вдыхает полной грудью. — Скажи, это правда ты? Юэ успокаивающе гладит его по встопорщенным на затылке волосам и удивленно отвечает: — Конечно, это я. А кто же еще? — Я чуть с ума не сошел, пока тебя не было, — голос у Бу Фаня тихий, срывающийся — у Юэ сердце сжимается до боли. — Я думал, что я все это себе навоображал, и ты больше никогда не вернешься… Я столько лет не мог забыть… И сегодня утром я так боялся тебя коснуться. Мне казалось, что ты ненастоящий, что мне это все снится. Прости, я чушь какую-то несу… Юэ заставляет его поднять голову и заглядывает прямо в глаза, в которых смешались надежда и отчаяние. — Я здесь, — говорит Юэ уверенно. — Мы оба здесь. Я настоящий и никуда от тебя не денусь. И ты никуда не девайся, ладно? — Ладно. Их первый настоящий поцелуй нежнее, чем рассвет над Северным морем, и на вкус как недопитый утренний кофе, который Фань оставил на столе. У Юэ в животе — невесомость, ноги сводит от нежности, а голова немного кружится — и все, кажется, хорошо. Кажется, он наконец дома.