летом побеждает зелёный

Подобно тому, как тёплым летом побеждает зелёный, а в безоблачном небе синий — при правильных условиях в человеке побеждает его истинное нутро.

***

«Наш поезд прибывает на последнюю в маршруте станцию — Йонсан-ёк. Повторяем, поезд прибывает…» …ма: Сонхун, господи, где тебя черти носят? Синеватый свет становится более приглушённым — как будто специально, чтобы люди, оставшиеся в поезде к моменту прибытия к конечной, могли понаблюдать за последними огоньками, что вот-вот погасли бы на мостах вдоль реки. Приятный женский голос продолжает вещать о дальнейшем маршруте, как только вагоны покидают станцию Ёндынпо. мама: папа связался с мистером чоном, но он пока что молчит, не хочет выдавать тебя мама: неужели ты его подговорил? мама: я не знаю, что с тобой сделаю, как только найду Телефон без остановки вибрирует рядом с предплечьем, и о входящих сообщениях парень, прячущий лицо в полосатом красно-чёрном шарфе и капюшоне из-под толстовки, понимает только из-за вибрации; звук же давно выключен. Точнее не включался вообще со времён как минимум покупки телефона, максимум — динозавров. В почти полностью пустом (за исключением 2 работяг в первом ряду) вагоне он сидит далеко не на своём месте, ибо где тридцать третье, а где последнее у выхода? Во всяком случае, перегнало с одной части поезда в другую по одной простой причине — зарядка. Единственная розетка на весь состав, как раз-таки, и была оккупирована именно брюнетом. Подключённый к ней, его старенький (дай бог седьмой) айфон, рискованно лежащий на краю ручки кресла из синей обивки, продолжал вибрировать, разрываясь очередным «у вас новое непрочитанное сообщение от»: мама: ради всех морских чудищ, возвращайся домой до полуночи! у тебя ещё полчаса, или я напишу в полицию. Эх, мама так старалась, растила его, как родного, а он вырос, взял и внезапно… «Мы подъезжаем к конечной в нашем маршруте станции, Йонсан-ёк» посреди ночи. Вот такое устроил. мама: возвращайся домой немедленно, пока я прошу по-хорошему Но мама ведёт себя, как самая настоящая, заботливая и волнующаяся родительница — и спасибо ей за это. Сонхун правда ценит. Было бы ведь гораздо хуже, не проявляй она интереса к тому, где он находится, что ест и надевает на широкие, как у пловца, плечи в такой-то колотун? «В согласии с расписанием, мы прибудем через пять минут, ровно в 23-37», — продолжает роботический голос. Кажется, он имеет в виду, что до того, как Пак окончательно разочарует своих родителей, на счетчике остаются жалкие секунды. Циферблат над дверью в вагоне номер один вот-вот перевалит за двенадцать, температура — туда же, только в полный минус. Ночи в самых северных городах вроде бы Юга холодные и злые, как волки; раздерут нежную кожу ветром — оглянуться не успеешь. Но у мальчика нет ни единой дороги обратно, а потому ни сдуть его, ни уж тем более выковырять не сможет даже жестокий нрав реалистичного Сеула: делайте с ним, что хотите, а свою пятую точку Пак успел унести настолько далеко, насколько это только было возможно. Сейчас он в последнем за сегодня ночном поезде, переезжает через мост для составов, с которого вид открывается на остров Нудыль; один из самых красивых туристичских. И вот-вот доберётся до конечной, чтобы, дай Бог, успеть запрыгнуть в очередной «последний» вагон метро. Прыгать прямо сейчас в реку, которая подсвечивается огнями моста и проложенной через него железной дорогой — такая себе идея. Вряд ли из реки Хан он выплывет к морю и доберётся до родного города на гриве у рыбы. мама: ты ведь не сбежал в столицу в очередной раз? каникулы каникулами, я всё понимаю, но по всей стране обещали заморозки, а все твои куртки дома! — А вот это дерьмово, — выдыхает парень, периодически краем глаза почитывая гневные входящие, но очень поздно понимая, что не позаботился о такой мелочи, как погода; когда выходил из дома было гораздо теплее. Брюнет смахивает очередное сообщение матери, оставив непрочитанным, своими длинными пальцами, чья потресканная от мороза кожа прячется в перчатках, которые толком никак не спасают ситуацию — сами-то пальцы открыты. Сонхун ненавидит ощущение скованности и привык исследовать мир прикосновениями, а потому считает, что, каким бы зверским ни был мороз, должен оставлять себе все удобства. Но ветер в Сеуле, как тысячи лезвий, впивается в кожу — холод на каком-то особенном уровне, который не повторили бы сами арктические города, проникает даже в нагретый дыханием вагон. Сколько ни смотри, а любой мост, разделяющий два берега, как нарисованный. И на краю сегодняшних суток, половина которых ушла на дорогу, Сонхун может сказать — чувствует себя, не как тот, кто вот-вот доберётся до центра столицы, а как тот, кто пересекает реку, разделяющую мир мёртвых с миром живых. Наверное, такие ассоциации возникают потому, что здесь он совершенно один. Музыка в наушниках утихает, почему-то слишком долго переключаясь с одной дорожки на следующую, а стук колёс кажется своеобразной мелодией, в такт тишине. Красиво. Чувствуя себя персонажем фильма, Пак понимает: именно в такие моменты жизнь должна делиться на «до» и «после». За тем сюда и приехал. За тем, чтобы всё изменилось раз и навсегда. Но так уж получается, что во все предыдущие разы (этот не первый) всё оставалось непоколебимо прежним. Но теперь-то всё будет иначе! Сонхун обязательно добьётся цели, хотя бы потому, что скоро Новый год — именно в пороге перед ним чудесам проще всего случиться. Пак подойдёт и возьмет их в свои крупные руки самостоятельно.

Две чужие ладони, что, наконец, по прошествии стольких лет, покажутся маленькими по сравнению с собственными?

Вместе с начавшейся полосой моста и мерцающими огнями его сознание проваливается в столь же короткое, как проезд по дороге напротив Нудыль, воспоминание — такой же, как и тысячи фонариков, блеск чужих глаз. Тягучая и загадочная глубина, которой мог бы позавидовать сам Ханган, суть. Улыбка, что способна скрасить самые ледяные ночи… Проезжая нижний мост, который находится под эстакадой и к этому времени уже не переполнен машинами (днем же там не проехать) — Сонхун окончательно ввинчивается обратно в реальность. Ханган далеко позади и больше не виден: вместо его воды в сопровождении звука съезжающих с мостового покрытия колёс поблёскивают рельсы, шпалы и одни из последних поездов метро, которые едут с их, междугородним, параллельно. Хотелось бы, однажды заглянув во все эти окна, увидеть что-то знакомое, но абсолютно всё в этом городе Сонхуну чужеродно. Здесь со своей тонкой одеждой он рискует не выжить, но и это — не самое сложное, что приходилось переживать в жизни. «Пожалуйста, проверьте, не забыли ли вы свои вещи в вагоне. Спасибо, что для своего путешествия в попутчики вы выбрали именно нас….» Мама должна была бы оценить, какой он самостоятельный, что, несмотря на удобства и факт того, что родители его никуда не гнали — взял и изволил выйти вон сам, оставив старших развлекаться в одиночестве на рождественские и новогодние праздники. Давайте признаем, все мамы и папы порой хотят уединиться и представить, что детей у них вообще никогда не было — хотя бы день пожить наедине друг с другом в тишине и комфорте, без вот этих вот вынимающих душу «ну мам, ну пап», так что Сонхун своим отсутствием, можно сказать, подкинул им здоровский новогодний презент. Всё-таки подросток семнадцати лет — не подарок; хотя бунтовать Пак предпочитает в стороне, а не позорить свои одному Богу гены в месте, где его полюбовно растили другие люди, заменившие семью. Сам мечтал о покое, но в Сеул намылился как раз-таки не за ним. Мальчишка в свои-то годы, видимо, был настолько избалован покоем, что решил кинуться на поиски настоящей бури, не боясь, что та сломает ему кости. А ещё при всём при этом, пусть и протупил, оставив куртки дома, захватил с собой шарф и самое необходимое. Ну, а то, что сбежал молча — то такое. Пустяки и вроде со временем их последствия должны пройти мимо незамеченными. По большому счёту, некоторые родители только и могут мечтать, чтобы их дети, сидящие на шее до тридцати лет и больше, «сбежали из дома». Потому пусть радуются, что Сонхун отличился самостоятельностью гораздо раньше более плачевных сынишек. «Пропущенный звонок» высвечивается без самого звука звонка — Сонхун может только получать уведомления, потому как сам акт сбрасывания звонка поспособствовал бы разрыву сердца. Проще было не обращать внимание и ничего не слышать по-настоящему, а не только делать вид. Сонхун плохо умеет притворяться — перед самим собой в том числе. На станции особо нет ждущих и встречающих, ведь в это время, когда не ходят даже автобусы, а поймать такси — сущая морока (на которую у Сонхуна нет финансов запариваться). Это время — удел для тех, кого некому ждать. И каждый раз, спускаясь из первого вагона (первого вагона, который он выбирает намеренно, потому что только там ловит вайфай) последнего поезда, Сонхун испытывает странную меланхолию; как будто его тыкают в миску, полную слёз, которых сам успел наплакать с целое корыто, как куда-то нассавшего котёнка. Но разве это его вина? То, что время, близящееся к полуночи — самое грустное, ещё хуже, чем полный ранних пташек пятиутренний миг рассвета. В это время не работают даже эскалаторы, а потому до метро, которое буквально в одном здании с вокзалом — пришлось бы бежать вверх по лестнице. Но, взглянув снизу вверх на неё ещё раз, а затем перевев смирившийся взгляд уже на свой гигантский чемодан, Сонхун не до конца понимает, на каком диалекте ему материться. В Сеуле даже ругательства более вежливые, чем в месте, в котором он вырос. Значит, лучше будет промолчать. В столицу люди съезжаются за чем-то великим с самых разных точек полушара, ограниченного словом «страна». Сонхун — не исключение, и о своей цели вспоминает каждую ступеньку, на которой пыхтит, волоча за собой махину, где собрал самые базовые вещи. Нужно протянуть хотя бы месяц-два — сколько длятся каникулы, иначе дальше его действительно начнут искать с собаками. Пока же у него нет перспективы пропускать уроки, от более жесткого надзора ещё возможно как-то увильнуть: на праздники пропавших подростков почти не ищут, особенно по другим городам. На всё в полицейском участке отговорка «погуляет и вернётся, это же его время отдыха. А вот если после каникул не придёт домой — тогда и примем ваше заявление». На это Пак и уповал, покидая дом без страха маминых угроз. Раньше, во время учебного года, который только-только закончился (на календаре семнадцатое ноября: выпусники сдали финальные экзамены, а остальные ушли на отдых) — в Сеул Сонхун попадал тайно, только на выходные. И занимался одним и тем же, казалось бы, бессмысленным делом. На которое теперь готов выделить даже больше месяца, пока может себе такое позволить. Пока никто ему не помешает заниматься «дурней», как сказали бы мама, если бы всё-таки узнала, что он задумал и почему именно сбежал в холодный, огромный и одинокий мегаполис из своей уютной приморской деревни, где всегда тепло, нет снега, есть крыша над головой и еда. Сонхуну не нужны удобства, пока нет желаемого в своей жизни. А желаемое очень вряд ли придёт к нему само, пускай и имеет ноги. В этой ситуации Сонхун, даже будучи горой, обязан идти к Мухаммеду сам. Бедный. Искать иголку в стоге сена — странное хобби, когда не можешь даже сжечь это самое сено. Но коли эта иголка столь желанна и долгожданна, отказать себе даже в столь безнадежных поисках — страшно и просто…. Нельзя. Нельзя не попробовать. Мало ли, он выхватит иглу по случайности? Или наступит на неё, когда она окажется на краю? Убрать бы метафоры и понять, как поступать в реальной жизни. Вот что бы мог Сонхун сделать с этим огромным городом, чтобы найти его? Одного чертовски маленького среди более чем миллиона жителей. Сам будучи не менее ничтожной единицей. Он тяжело дышит, громыхая чемодан на пол, когда едва добирается до последней ступеньки. Хватается за колени в поисках потерянного равновесия, скрючившись в три погибели, и пытается убедить себя в том, что лёгким «только кажется», будто в них запустили метель и тысячи сосулек на пару: мало приятного в том, чтобы надышаться осязаемого из-за разницы температур ледяного воздуха. Вокзал почти под открытым небом, продувается со всех сторон до такой степени, что в ушах стоит свист, напоминающий волчий вой (не зря сравнил сеульскую зиму именно с ним, а то какой там Сибирь на всём этом фоне? И он Мальдивами покажется) — это всё ветер. Точнее крыша, конечно, есть, а вот про стены того же не скажешь. Печально, что власти столицы делают всё возможное, чтобы не позволить бездомным собираться в кучки и ночевать на вокзалах или в окрестностях, потому что Сонхун, будь шанс, обязательно бы к ним примкнул на горстки этого месяца. Не гордый, чего уж там. Поднимая голову, когда наконец восстанавливает дыхание, Сонхун понимает ужасное: почти полночь. Так и начинается очередная эстафета, но на этот раз в другом направлении, ещё и вниз. Едва добегая до синей линии метро, он кое-как находит лифт, на котором удаётся спуститься. Но то до поры до времени: последние ступеньки перед самой платформой встречают его всё теми же неработающими эскалаторами в одной стороне — и крутой лестницей в другом. Вот в его древне, в Ёсу, вообще нет метро, а стало ли легче там, где оно есть? Как же Сонхуна раздражает этот чемодан, что он начинает думать о страшном: Не расстроился бы, если бы его у него украли. Украдите уже кто-нибудь, пощадите его бедную спину… Вот только Сонхун, сошедший с последнего ночного поезда — не единственный, кто приехал с ним одновременно и спешит на последний вагон метро. Если пропустит его, то ждёт страшное: более пяти часов ожидания «чотча», что обозначает «первый состав». И ладно бы сидеть до пяти утра в коридоре метро, где есть туалет, где-то даже можно нащупать розетки с лавочками, где возможно прилечь, и где особо не дует. Вроде бы не так плохо, но. После часа ночи обязательно приходит проверка и выпирает на улицу всех, кто по каким-то причинам не уехал и остался внутри — чтобы опустить решетки и не позволить шататься по линиям, опять-таки, замерзающим бездомным; зато в метро никогда не пахнет мочой и нет никаких палаток со спящими. Сонхун знает, он уже пробовал так. Но остаться на улице в середине августа, потому что не рассчитал время и ходить ссать на улицу, бродя по городу без чемодана, потому что приезжал только на выходные — это одно. А остаться там же в такую-то погоду, фактически переехав на месяц вместе с монатками, без туалета и на жгучем морозе — увольте прямо сейчас, скорее! В его голову начинают закрадываться смутные мысли: а что, если сэкономить время, и не тащить чемодан с такой же черепашьей скоростью, как он сюда ехал на обычном поезде вместо скоростного? Что, если просто решить эту проблему одним махом и. Сбросить его вниз? Разные мысли бродят в голове Пака не менее разношерстными тараканами, но в конце концов, посмотрев по сторонам и поняв, сколько людей, спешащий домой, как и он, вокруг — понимает: слишком опасно устраивать забег вниз по ступенькам для такой-то махины. Эта штука на колёсиках скоро отвалится от них же, ведь она больше самого парня. Не успевает он как следует обхватить чемодан, чтобы спустить его вниз более безопасным образом, как делает то, что, по идее, совершенно нельзя: застывает, прилипая глазами к тонкому силуэту одного из минующих его людей. Невнушительный как для парня рост, парящие на ветру, судя по структуре мягкие волосы. Двустороняя, холодная с виду тёмно-синяя куртка, потрёпанная временем — внимание цепляет только в момент, когда капюшон слетает, забирая за собой всякую серость. И открывает вид на розовые пряди. Сонхун не замечает лица ни на секунду, ведь прыткое тельце успевает миновать его в мгновение: только локоны, напоминая сладкую вату, с забавной воздушностью скачут вместе с незнакомцем по ступенькам, когда парень по ним даже не летит, а плывёт. Возможно, мозг Пака сейчас сам додумывает знакомый запах мяты, и на деле никакого аромата нет. Какова вероятность отличить иголку от полоски сена, только взглянув на неё? Со всех сторон сено окажется одинаковым, но иголка блестит по-особенному. Вот и Сонхун верит: узнал бы его даже со спины, по внутреннему сиянию. Не глядя в лицо, не ища встречного взгляда глаз. Какой бы идиот не отличил эти два непохожих понятия? Среди миллиона или миллиарда. Сонхун бы вытянул именно его наощупь. Он бы узнал бы его даже по звуку шагов, чего уж там говорить о более подробном. Вот он и узнаёт… Только успевая открывать рот, Сонхун подаётся вперед, позабыв, что по-прежнему держит чемодан на весу — в руках становится как-то подозрительно легко уже в момент, когда Пак собирается за ним ринуться. А в реальность возвращает не так исчезнувший за поворотом на платформу силуэт и попытка сделать шаг, с которого начнутся догонялки, а… Грохот летящего со ступенек чемодана и человеческий крик.