летом побеждает зелёный

Сонхун срывается вниз, едва успевая балансировать и касаться ногами ступенек, через которые пролетает — казалось бы, за чемоданом, но не слышит вокруг ничего, как и не разбирает оставшегося размытой картинкой на периферийном зрении. Чудом не падает, а в последний момент, сконцентрированный только на том, что не имеет права упустить ту самую розововолосую фигуру — пробегает мимо своего же чемодана, (который умудрился раскрыться надвое по приземлении), чтобы успеть подбежать к вагону и начавшей пиликать системе закрытия дверей. Пак слышал, а потом и из любопытства вычитывал на просторах интернета, мол, у машинистов в кабине есть камеры, через которые видно происходящее на всей платформе. Получается, людей, спешащих к последним поездам, а значит домой, они видят тоже. Почему же всё равно нажимают на кнопку закрытия двери перед самым носом, не подождав лишнюю секунду? Почему не проявляют ни толики эмпатии и понимания к запоздалым бегунам — остаётся вопросом. На который Пак так и не получает ответа, когда двери перед его носом смачно и отчего-то злорадно схлопываются, подразнив, но так и не пропустив внутрь; будь они хоть на полметра шире, а Сонхун на полшага быстрее, он бы как-то протиснулся. Но обладатель тех самых мягких, словно сладкая вата, розоватых волос, замирает где-то в противоположной части, к нему спиной. А затем и вовсе растворяется в толпе. Его удаётся проводить только взглядом, когда, заставляя ноги Сонхуна сделать смиренный шаг назад и поднять руки в позе «сдавшегося» — вслед за дверьми вагона перед брюнетом закрывается ещё и защитное стекло. Оно, сдвигаясь на каждой станции перед путями, запрещает людям прыгать под поезда; срывает планы множества самоубийц и отчаявшегося старшеклассника, который мало чем от них отличается, если судить по отчаянности. Разве что тем, что и жить-то желал, но только с перспективой догнать ускользающую фигуру. Даже если не сейчас, не сегодня и не завтра. Однажды обязательно. Ладони драматично прилипают к тем самым полупласстмассовым оградам, и Сонхун сдерживается из последних сил, чтобы не размазать себя о стёкла, приложившись ещё и щекой, а состав, оставшийся по ту сторону, начинает трогать, медленно набирая скорость — отдаляя необходимый Паку образ. Он только и успевает проводить его потерянными глазами и медленно поворачивающейся шеей, потому что цвет чужих волос ловит его внимание, как на крючок. Точно в замедленной съемке, упустив последнюю нитку, за которую не успел ухватиться, чтобы размотать тот самый невидимый клубок. А ведь случай мог бы соединить их судьбы в этот вечер на уровне большем, чем «пройти мимо». Красная нить размером с целый клубок проблем в конце всей путаницы могла бы привести их ближе и подставить друг к другу лицом, но не срослось. Из ярких цветов остались только некоторые полоски на шарфе самого Пака и надписи на пустом циферблате, где в отсеке «прибывающие поезда» не задержалось ни одного. Последний поезд исчезает на другой стороне платформы, укладывает в пустые руки и дырявые карманы школьника диагностированное «на сегодня работа метрополитена завершена». Как и укутывает всё помещение в полную тишину и пустоту в конце длинного дня, забрав всех, кроме Сонхуна и. Подождите, здесь ещё кто-то есть? Пак, едва отлепляя отчего-то липкие (видимо из-за бега и поднятий тяжестей вспотели) ладони от стекла, верно поворачивает голову на звук какого-то кошачьего рычания. Сдаётся, что этот звук присутствовал здесь всё то же время, что уходил поезд, но Сонхун искренне не сумел отличить его от скрипа резиновых колёс. Однако источник крепчающего в своей настойчивости шума оказывается далеко не механический: рычащее «создание» отнюдь не из семейства кошачих, однако старшекласснику требуются ещё позорные полминуты, чтобы что-то заметить, кроме разбросанных тёмно-синих кофт; выпали из его же багажа. По крайней мере матерится «оно» на чистом человеческом тире корейском языке. — Твою бога ради за ногу душу мать! — если вслушаться лучше, когда в воздух гневно подброшенной взлетает очередная кофта, закрывавшая чужое лицо, разобрать наконец становится возможно: небольшое тельце вопит на чистом сеульском диалекте, плотно прижатое к полу платформы тем самым сонхуновским чемоданом, но продолжающее истерично дергать ногами, как придавленный подошвой (ещё живой) паук своими лапками. — О боже! — Сонхун слишком поздно вспоминает, что, вообще-то, ещё раньше успел заметить, как чемодан покинул его руки сам и, как бы, по логике рано или поздно должен был куда-то приземлиться, но Паку было совсем не к месту и не ко времени разбираться, куда. Так себе он выбрал площадку для посадки, конечно. — Это не чемодан, а какая-то ракета! Это ладно, что Сонхун, столь занятый погоней за силуэтом своей мечты, не обратил внимание — для него-то махина летела со ступенек в замедленном режиме и совсем не успела ни до кого дотянуться. Жаль, что замысел чемодана был куда коварнее, а сам он проворнее; и попавший под его раздачу не успел ничего сделать — ни увернуться, ни убежать. Жаль его, да. — А ну иди сюда, мать твою, ублюдок, да я… — продолжает голосить, точно борется с невидимым врагом, ибо до сих пор не имел возможности взглянуть на виновника происшествия. Да же?.. — Вы живы? — только и успевает подлететь Сонхун, мозг которого не способен одновременно обрабатывать большое количестве информации и испытывает затруднения перед выбором «что на этот раз мы посчитаем главным?», когда надо выбрать одно и поставить то на первое место. Мульти и многозадачность, в общем, с ним не гуляют. Вот, розововолосый (не)знакомец стал доминантой, когда Пак за ним погнался. Дальше доминантой, по сути, мог бы стать пришибленный вещами Сонхуна ноунейм или маты, на которые надо было ответить парой ласковых, вот только за новое место во главе паковоской головы кричащий мальчишка боролся со строчкой «я пропустил последний поезд метро, циферблат с предстоящими поездами пуст, а мне негде ночевать». Но вымещая волнение о поезде, незнакомец всё-таки побеждает. — Нет! — буквально за счёт своего крика, когда Сонхун оттягивает чемодан, который мало того, а в полете ещё и успел открыться нараспашку, осыпав платформу половиной нижнего белья и базовой не особо тёплой одеждой. — Я теперь дух, который будет преследовать тебя до конца твоих дней, скотина! Правда, судя по говору, особым добром парень не бризжит, а вот слюной от агрессии — да. Сонхун успевает задаться вопросом: как так получилось, что он лежал здесь всё это время, когда спокойно мог выбраться «изпод завалов» сам? Может, он специально дождался, пока Пак обратит на него внимание, чтобы показать, что он с ним сделал? Точнее, что сделала сонхуновская невнимательность. Что бы там ни было, а человек, примерный возраст которого получается определить только по издаваемому им ультразвуку, продолжает валяться в позе морской звезды, распластавшейся по дну, даже став освобожденным от груза, как будто чемодан до сих пор на нём. — Вставайте, я же убрал тяжесть! Он смотрит в клетчатый потолок метрополитена, широко раскрыв глаза (и жутковато продолжая не моргать), раскинув руки вокруг туловища, как в открытое звёздное небо; хотя не исключено, что несчастный мог заработать себе какое-нибудь сотрясение мозга и теперь действительно видит звёзды. Но настоящие с созвездиями или их подобия, которые прорисовываются на взволнованном лице подбежавшего и нависшего над ним Сонхуна — это ещё вопрос. — Эй, там?.. — наклоняется он пониже, и в какой-то момент даже начинает водить ладонью перед чужим лицом. — Я боюсь! — Б-боитесь? — недоумевает Сонхун, чего можно бояться, когда все поезда уже просраны, а чемоданы, которые только могли свалиться на незнакомца с верхушки ступенек, уже на него свалились. Вот действительно, чего ему уже бояться, когда случилось буквально всё? — Что если я сейчас встану, то начну понимать, какие конечности у меня не двигаются? Или что вообще что-то сломано напополам?! Напополам… Ладно. Ещё сумасшедшего ипохондрика на голову забегавшегося Сонхуна не хватало. Почему же из всех людей именно он подвернулся под чемодан? Чем последний вообще руководствовался, выбирая себе жертву, когда Пак оставил его на минуту? Вот оно что… Надо было не бежать за розововолосым силуэтом, а бросить чемодан в него намеренно, чтобы остановить. Ладно, шутки шутками, но Сонхун, не верящий в то, что случайности существуют, никак не может понять — зачем в его жизнь пожаловала эта? Почему именно двинутый на голову, а не кто-то другой? Будь на месте пострадавшего какой-нибудь скромный студент, то ещё бы сам извинялся, что под руки подвернулся. А этот какой-то чересчур активный в отстаивании границ, которые никто нарочно и не пересекал. — Во всём будешь виноват ты, сечёшь? — щурится, переходя на шёпот; неужели притворяется, излишне драматизируя? Сонхун хмурится: свою неосмотрительность признать можно было ровно до этого момента, а сейчас, даже имея за душой долю собственной неправоты, послать его к чёрту, свалил всё на невнимательность (причем не свою), хочется из принципа. — Век себя не простишь… Он что, цыганка, словечками такими разбрасываться?! С какого-то это перепугу Пак должен себя не прощать? Да Сонхун после такого заявления себя поймёт и простит даже если его убьёт к чёртово-… Если честно, такое откровенное признание пострадавшего несколько сбивает Пака с ног, который на этой платформе собственно-то единственный, кто на них стоит. Очень странно слышать столь жеманное и искреннее в своей возмущенности повествование от незнакомца, как будто он — твой одноклассник; хоть и злиться, и выражать эту злость он имеет полное право. Но, вообще это странно, учитывая привычное поведение в Сеуле: люди стараются друг друга игнорировать, не зацепляясь за диалог, даже когда он стоит того, чтобы быть озвученным. Никто ни о чем не спорит — взрослые оставляют всё, как есть, и расходятся. А этот какой-то не такой. Хотя совсем скоро Паку удаётся понять, в чём дело, потому что форма школы с окраины Сеула начинает прорисовываться перед глазами. Значит, перед ним — всего лишь ребёнок, не наученный жить в обществе. Школьникам многое простительно, так что это кое-что объясняет. Сонхун из той же серии. Только вот по нему не скажешь, когда он не в форме; уж больно высоким вырос, уж слишком тяжелый взгляд перенял от биологических родителей, и был таким и остаётся всегда, выглядя куда старше своего возраста. Может, даже сейчас после долгого переезда мешки под глазами заставляют его походить на какого-нибудь хикку программиста, которому за двадцать? — Для начала попробуйте пошевелиться, — с беспристрастностью и хладнокровием, свойственной разве что врачам (не говорящим, но имеющим в виду: не прикидывайтесь), далекий от медицины Пак с упорством пьяного делает вид, что не проходил ОБЖ в школе, где говорилось, что трогать человека, который, возможно, травмировался — нельзя, ведь можно его «доломать». Но этого доломать будет не жалко, как минимум платформа станет тише на сотню децибел. Но к этому, почему-то, руки непроизвольно тянутся сами. Помогать закончить то, чему положило начало падение чемодана (он парень с характером), Пак конечно же не будет, но. Сонхун протягивает руку, приглашая королеву драмы подняться, переборов страх «узнать, что что-то в теле сломано». В ответ на ожидаемую вежливость паренёк злобно откидывает очередную сонхуновскую футболку, которая упала чуть ли не к нему на лицо, и так уж получается, что не принимает руку помощи. Зато, приосаниваясь, принимает локоть, в конце концов вцепившись в него с выпученными наружу когтями. Чёлка, у него, оказывается, гораздо гуще и длиннее, чем Паку казалось — в лежачем состоянии разлетелась, открыв вид на довольно широкий лоб. Теперь-то парень точно выглядит на свой возраст: причёска в виде горшка добавляет ему вида хомяка, свойственного всем ученикам старших школ. Упомянутое выше создание, поправляя слетевшую с плеч толстовку и поспешив закрыть герб своей худобедно недеревенской школы, растрёпанный, как выпавший из гнезда птенец — сильно щурится, сверля Сонхуна недобрым взглядом, но в то же время будто параллельно оценивает. — Голова кружится?.. А в ответ только многозначительное, подвисающее, как графика и звук в играх: — Хмм… Откуда у него появляются нотки от жюри с показа мод?.. Сонхун, вроде, предлагал руку помощи, а не запрос на спонсорство. Хотя нет, подождите — с таким выражением лица обычно именно сканируют. Пак, пытаясь понять, что, собственно, going on inside his head, готов поклясться, что над лбом мальчугана загорается видимый только ему значок загрузки; и тому пока что далеко до ста процентов. Что, Вселенная не прогрузилась? Или это он пытается оценить, кто перед ним находится: возраст по количеству родинок на переносице с щеками и глубине морщин на сонхуновском лбу (из-за приподнятых в настороженности бровей) определить вряд ли удастся, тем не менее, глаз незнакомец не сводит с общей картины. Пак делает неуверенный полушаг назад, а школьник не сдвигается с места, но и не становится дальше вопреки попытке увеличить расстояние от носа до носа — только переносит вес вперед, наклоняясь ближе к Паку, как агрессивные аджуммы с плохим зрением пытаются рассмотреть иностранцев, вытягивая шею вперед и суя своё средство для обоняния туда, куда не следует. Если незнакомец решает сыграть в парфюмера и действительно во что-то и внюхивается, то у Сонхуна для него плохие новости: ничего, кроме запаха сто тысяч лет не пропылесошенных, пыльных сидений из поездов и щепотки пота он не найдёт. А на случай, если дело не в проверке «совместимости феромонов по запаху» и школьник, на самом деле, визуал, то у Сонхуна, впрочем, смотреть есть на что — на лице оказывается весьма завидный нос точёной формы, губы припухлости выше среднего и какой-то оттенок невдуплённости в карих глазах. О, а такие, немного морально туговатые, обычно становятся любимцами публики — именно этот вывод делает паренёк. — Отлично, — резко выдает вслух он же в финале заключений, стряхивая что-то невидимое с ладошек, пока деловито бьёт их друг об друга, — на этот раз полминуты мне оказалось более чем достаточно. Думаешь сейчас наверное, что я живой принтер, да? — Что?.. — А я он и есть! — как интересно. — Запомню твоё лицо, — неожиданно нарушив личное пространство (о такой грубой по меркам столицы выходке ничем не предупреждал) тыкает паренек чуть ли не в сонхуновскую грудь указательным пальцем, — чтобы потом составить фоторобот, если ты вдруг задумаешь сбежать. Хотя что-то мне подсказывает, что со своим чемоданом у тебя этого сделать не выйдет. В полиции помимо компенсации для меня — с тебя потребуют ещё и штраф за уклонение от ответственности. Что ж, подумай, пока не поздно — может, у тебя есть какие-то другие варианты, чтобы уладить всё? — Уладить что? Парень начинает чуть ли не чайником дымиться от подобной недалёкости, пища: отходит на шаг назад, чтобы сделать вдох и деланно закатить глаза, а после вернуться и сказать в лоб. — Может, хотя бы то, что чуть меня не убил? Мне, конечно, здоровски повезло, что я просто упал и меня придавило. А ты представь, что было бы, неудачно столкнись эта махина на колёсиках с моей, мм, шеей? Каково бы было сесть за непреднамеренное убийство в… Сколько там тебе лет? — пока всё это говорит, он приближает своё лицо излишне близко, как будто ни то хочет впиться в губы, ни то повторить позу боксёров перед дракой, ни то банально забодать. Сонхун полностью теряется, не готовый к такому вот спору и столкновению лбами (буквально) после тяжелой дороги. Почти восемь часов (а то и больше) от Ёсу, нижнего края страны, до её верха, Сеула. Перепады температур, постоянная трясучка и невозможность расправить спину, вытянув ноги. А тут ещё и последний поезд упустил — он готов отдать любые деньги(особенно, когда их у него нет, ага), лишь бы было, чем заткнуть рот напротив, обретя тот самый «покой», которого его сейчас столь нагло пытаются лишить. Может быть за чемодан Пак и виноват, но вернись он в прошлое — сделал бы всё точно так же (точнее не сделал бы). Правда, бежал бы гораздо быстрее, чтобы успеть в вагон за своей целью и усидеть сразу на двух стульях: поймать свою мечту за край рукава куртки и никогда не встречать этого, на голову повёрнутого. — Как же мне сегодня не фортит, — жмурит глаза парень при очередной мысли о том, что всё получилось с точностью до наоборот, и выглядит при этом так, как будто ему и правда больно. Морально. Ой, физически тоже. Да разве эти боли существуют отдельно? Но не ему одному. Школьник напротив медленно опускает голову, отвлекшись в попытке рассмотреть остатки рассыпанного после удара о свою голову чужого добра, и Хун видит, как его глаза цепляются за занимательный список, который сам по себе чем-то напоминает хоррор-муви. Блестящие отвёртки, огромный гаечный ключ, который вместе с пострадавшим чуть ли не человеческим голосом кричал при падении на пол, и, судя по всему, делает какие-то странные выводы… Нет, нет, нет! Это не то, что он подумал! Пусть сейчас же прекратит мыслительный процесс, иначе Сонхун превратится в какого-то конченного голово (отвёртко?)реза. — Ты это специально! — не унимается школьник, ещё и начав топать ножкой, стоило ему только отвлечься от гаек, вспомнив, что всё ещё здесь не один. — Маньяк, что ли? Зачем тебе все эти инструменты с собой? — Ты?! — всё-таки упирается в неформальное обращение Сонхун, которого это оскорбляет. И это единственное, что его смутило во всём диалоге? Пак такой же школьник, пускай по нему и не скажешь. В отличие от стоящего перед ним, который собрал в себе все черты ильджина, выбивающего деньги из учеников на год младше, Сонхун знает цену воспитанности и сдержанности. Он не конфликтный ребёнок, но сказать так прямо — в нос бить умеет. И бил не один раз, когда его доводили, потому что защищать себя не умеют только лузеры; вопрос заключался только в том, что родителей нельзя было расстраивать. Но бывали ситуации, когда бездействие и не умение за себя постоять расстроили бы их куда больше, чем чей-то сломанный хрящ, ведь не этому они учили своего ребёнка. Обижать других плохо, но позволять обижать себя — в сто крат хуже. Пак начинает забывать о том, что хотел всё унять тихо просто потому, что не знает, как. Кулаки начинают сжиматься, а кожа синеть не так даже от холода, как от раздражения. Мозг из двух возможных вариантов «бей» или «беги» начинает рассматривать несколько неожиданный. — Да, ты! Или ещё скажешь, что я должен уважать того, кто почти меня убил? — но и это до определенной степени объясняет чужую крикливость. — Ага, вот так я ходил перед последним поездом и специально искал, а на кого бы скинуть свой чемодан! — в ответ рявкает Пак. — Нет, — на секунду сдаётся, что голос незнакомца идёт на спад, когда пострадавший добавляет: — Ты и правда его не скинул… — Ну наконец-то… — на эту же секунду успевает выдохнуть Сонхун, поверив, что паренёк сдался, когда, внезапно, вдогонку прилетает: — Ты его катапультировал! Ещё больший крик, от которого получается только жмуриться и, когда Сонхун понимает, что кипение внутри его же тела достигает точки невозврата, вместо того, чтобы выплеснуть всю злобу — резко занижает градус в самый низ, почти дымится, подстать северным нравам остужаясь: сеульчане ведь куда спокойнее тех, кто живёт в нижних, более жарких регионах. Они не привыкли выражать гнев в открытую и часто используют такой термин, как «контроль лица» — поддерживают комфорт собеседника до последнего, придираясь к мелочам вплоть до градуса, под которым изогнуты брови. Пак ищет свою судьбу, которая родом из Сеула, в этом самом городе, желает остаться с ним здесь, а потому осознаёт, что обязан соответствовать. Благо, сам по себе не отличается вспыльчивостью, но, всё-таки, бывает такое, что и Сонхун идёт на поводу собственных эмоций, слабея; на его лице их вполне возможно вычитать. И потому он хочет полноценно переучиться и вести себя, как повёл бы коренной житель столицы, а не нечто, выбравшееся из деревни. Не хочет он быть каким-то там заморским чудищем из баек городских детей! Сонхун желает соответствовать образу холодного жителя столицы, пускай он совсем не такой: внешне может быть каким угодно, забирать на себя любые образы, а в душе всё равно нежный и ранимый. Эту свою черту и берёт на вооружение. — И… — делает окончательный выбор. — Ты сильно пострадал? Мне правда жаль. — А?.. — Значит заплачу за лечение, доволен? — говорит парадоксально спокойно Пак. — Скажи, сколько надо, — и на полном серьёзе лезет в кошелек в грудном кармане. Парень напротив резко замолкает, ведь он не ожидал такого ответа. Он только и успевает, что выпучить глаза, когда внезапно по пустынной платформе раздаётся голосовое предупреждение: «скоро опустятся решетки. Просьба оставшихся на платформе покинуть метрополитен». Парни, на секунду отвлекшиеся, переглядываются. — Последний вагон ушёл… — Да что ты. Почему же крылатая фраза звучит так прямолинейно? Наверное, из-за твоего чемодана. — Замолчи. — Есть какие-то идеи? — разведя руки запихивает их обратно в оба кармана одежды Хун. — Как видишь, у меня кроме этой кофты, — хмурит брови мальчишка тому в ответ, указывая на невнушительной толщины ткань кардигана над школьной рубашкой, — ничего нет. Отдашь свою худи? — Она тебя не согреет. — Больно надо. — У меня есть вариант получше… Да, конечно, идти на ледяную улицу и ждать первого поезда (первые автобусы появляются примерно в то же время) — решение совсем хуже некуда. Хуже него может быть только попытка спуститься вплавь по Хангану, который глядишь, и вот-вот покроется непроходимой коркой льда. Ещё только ноябрь, а уже хочется лезть на стену, но желательно, чтобы та находилась в помещении. Говоря «лезть на стену» Сонхун не совсем имеет в виду «сидеть на крышке унитаза в мужском туалете, деля одну единственную кабинку вместе с микрочелом, который на полголовы ниже тебя, но почти что вывел из себя одним взглядом». Спустя какие-то десять минут они с пареньком смотрят друг на друга укоризненно, держась за металлические стенки кончиками пальцем для сохранения равновесия, забравшись на кафельные бортики так, чтобы из-под низа не уходящей к полу двери не было видно их ботинок. А сверху, само собой, макушек. Они сгибаются, приобретая форму букв, которых нет в алфавите. Казалось бы, задраиться в кабинке и дождаться рассвета в относительно тёплом общественном мужском писуаре на пару с тем, кому не повезло так же, как и тебе — не такая уж и плохая идея. Тем более вы, будучи одного пола, вполне могли бы друг друга развлекать, раз уж зашли вместе и вряд ли станете чего-то стесняться. Сдавать одному второго как минимум не выгодно. К тому же свой огромный чемодан, собрав из него всё выпавшее, Сонхун оставил на усмотрение судьбы — за стойкой с какими-то шкафчиками для персонала, молясь, что к утру будет попросту некому его красть. В Корее довольно низкий уровень воровства, все деньги у него с собой, а в чемодане только белье и некоторые особо тяжелые вещи (не будем уточнять), которые вряд ли кому-либо с собой пригодятся. Ну, это если речь идёт о нормальных случаях, а не об уникумах, ясное дело. Главное, чтобы никто из охраны не заподозрил неладное и не принялся его открывать, а то нежелательные вопросы не могут не появиться. За причинами тех самых вопросов от охраны Пак планирует вернуться завтра, без преодоления ступенек зайдя в первый же вагон где-то к пяти часам утра. — И долго мы будем так сидеть? — звучит с волнением, ведь до того, как ноги превратятся в сплав олова и больше не сумеют двигаться, затекая, времени мало. — Пока не закончится проверка. — Ну ты и гений, конечно. — Что, сам бы не додумался, да? — отвечает доброй интонацией на добрую Сонхун. — Да-а, — ехидничает школьник. Странно, что из них двоих эта кличка прилипла именно к нему только из-за формы, которую он носит. Идея и впрямь нормальная. Всю ночь будет, где справлять нужду, ведь они не на морозе, розетки внутри кабинок тоже есть (наверное, их используют аджуммы во время уборки). Из общего коридора их бы выкинули на раз два, а здесь, в сортире, было достаточно только дождаться, пока проверка убедится, что снаружи никого нет, и опустит решетку, оставив их наедине в полностью пустом метрополитене. Это в теории. Поздней ночью-то, когда «дозорщики» уйдут со смены, этих двоих несчастий никто не будут вылавливать — так и разойдутся спать, оперевшись о закрытые крышки унитазов, каждый по своим кабинкам; сейчас же лучше держаться сообща — сросшись в одного человека-сиамского близнеца проще слиться со стенами. Уже только утром, когда всем будет всё равно, а ограда откроется, это глупое приключение закончится, и Сонхун забудет о нём, как будто и не было — он себе обещает. Парень напротив, наверное, думает о том же. И что это за мемуары по выживаю в метро ночью? Ещё и в закрытом. Конечно, куда комфортнее было бы закрыться в отдельных кабинках сразу, однако мимо проходящие уборщицы доказали обратное. Бабулечки периодически лазели в самую крайнюю (санузел, как показалось Сонхуну по шороху: это было что-то, напоминающее швабру и шнур от переносного пылесоса) — две наглухо закрытых двери показались бы подозрительнее, чем одна; мозгу можно было сослаться на то, что она просто прикрылась от сквозняка и ничего не заметить. — Почему нельзя было просто поехать на такси? — совсем не ко времени интересуется школьник. — И отдать свои последние деньги? — ну уж нет, Сонхун и так не располагает финансами. — Да я лучше на улице ночевать буду, — и зачем-то соблюдает приличие, поинтересовавшись в ответ: — А ты? — А у меня и последних нету… — закатывает глаза мальчишка. — Вот те на… Два сапога пара, получается? — Я тебе не пара, понял? Заруби себе на носу, — паренёк шепчет слишком уж громко, но это не повлияло бы на ход уже сложившихся событий. Но всё же в конце препираний он решает объяснить свою позицию: — Трехдневное питание или одна поездка с болтливым аджосси, который не уймётся, пока не узнает, что с тобой случилось, почему ты такой помятый? И вряд ли поверит в то, что это не драка и не поножовщина, а всего лишь чей-то чемода… Начнёт спорить. Да после таких диалогов с таксистами мне должны не просто предоставлять бесплатную поездку, а за терпение доплачивать. Водители такси — отдельный тип людей, выше обычных. Потому как позволяют себе гораздо больше, завязывая диалоги с забитыми интровертами, тем самым их травмируя насильственным вытягиванием слов из глотки и не испытывая по этому поводу никаких угрызений совести. — В моём случае тоже никаких такси, — перебивает его Пак, устав слушать упреки про полёт своей перевозной мебели. — Так вот почему. Решил дойти пешком и сбросил на меня свой лишний балласт? — Хватит уже про чемодан! Оба парня дёргаются, когда слышат, как входная в туалет дверь повторно скрипит. Такое происходило пару раз минут пять назад, но длилось недолго: уборщицы сначала забирали, а потом что-то укладывали назад в камору и уходили. Но. Сейчас ситуация кажется немного другой. Судя по звуку мычания, подпевающему какой-то песне, внутри женщина старше средних лет. Да, парни понимают, причём оба одно и то же: что это нормально — после того, как метро полностью опустеет, работники должны проводить, да и проводят по сути завершающую волну уборки. Наверное. В любом случае эти двое, если не мониторить их движения с платформы до туалета по камерам, не подавали никаких признаков о том, что собираются ночевать в метро! Не могла же бабуля-уборщица прийти за ними по воле самого провидения. Сонхун медленно подносит палец ко рту, намекая, что парню напротив стоило бы дышать потише, а тот лишь демонстративно раскрывает ноздри пошире, угрожая, мол «сейчас как выдохну, тебя отсюда на соседнюю станцию снесёт!». Но в дополнение он же одними бровями ведёт вверх, будто спрашивает: «а что будет, если нас поймают? Это вообще законно, ночевать в метро?» «Но ведь место общественное, не секретное и не закрытое, люди спокойно ходят по нему и днём, так почему нельзя ночью?» — так же неслышно, не вслух, а на ментальном уровне передает разряды-мысли пареньку напротив Сонхун, паля точно в щурящиеся на него зрачки. А у них получился бы не плохой тандем, пусть школьник и предупредил, что они «друг другу не пара» — слышать чужие мысли, как свои, и додумывать так же умудряются; а это не всем незнакомцам под силу. Можно ли назвать их знакомыми, если считать, что передряга и общее горе в виду ушедшего поезда их сплотило? «Ничего общего с этим худющим и высоченным слендерменом иметь не собираюсь», — будто кричит всем своим существом миниатюрное создание, чьи плечи никак не уступают в ширине сонхуновским, но и думать об этом уже как-то не к месту и не ко времени, когда они слышат, как по очереди женщина зачем-то заходит внутрь каждой кабинки, начиная от первой. И не останавливается. Глаза школьника тут же расширяются, глядя на Сонхуна с укоризной — их шестая. Как, мать его, он мог не учесть этот момент? Пак даже не успевает пожать плечами, как тело резко напрягается, а чужие пальцы-спицы впиваются в его предплечья, видимо, от страха. Оба парня задерживают дыхание, выпучив глаза, когда женщина толкает их дверь с той стороны, а наталкиваясь на сопротивление, начинает дёргать закрытую ручку со всей силы.