december 1th ‘ 2019 ‘ дождь, которому холодно.
17 августа 2024 г., 10:27
год назад, ноябрь 2018.
— Собирай вещи, дура! В один из дней слизкого дождевого ноября его будят звонкие голоса сестёр, которые столь не вовремя забывают, что семь ноль ноль — не время для криков за стеной. Первичная реакция — решение проигнорировать, ведь в этой семье точно никогда не было жаворонков, подкидывающихся ни свет ни заря (сам Чонвон ложился ближе к пяти утра, проворачиваясь всю ночь как на гриле просто потому, что от тревоги ему не спалось) и, казалось бы, внезапно проснувшиеся наверняка из-за друг друга сёстры немного побесятся и успокоятся. Чонвон, вырванный из лап сонливости только на одну ногу, старается не обращать внимания и изо всех сил жмурится, продолжая попытки отоспаться. Если ещё немного постарается — провалится в мир Морфея снова. — Ты думаешь, что мы успеем что-то с собой взять? На твоём месте я бы просто хватала документы и бежала, куда глаза глядят! — тем временем ссора за стеной продолжается. — Мы с тобой на одном и том же месте! — выдирает из её рук сумку вторая девушка, угрожая вот-вот порвать несчастные лямки, за которые они тянут в обе стороны. От злости и раздосадованности старшая даже вытягивает указательный палец вперёд, с трудом сдерживаясь, чтобы не ткнуть им сестре по солнечному сплетению. Вонён и Вонхи так спешат и суетятся, что совсем забывают о главном — им нельзя будить Чонвона. Так велела тётя. Но мальчик, единственный находясь не в коридоре и не в спешке со стремлением собрать вещи — лёжа на кровати ещё раз открывает глаза после тревожного сна. Получается, лишь затем, чтобы оказаться в ещё более тревожной реальности, увы. После неудачных попыток остаться в отключке, спросонья его встречают не солнечные лучи, а собственноручно, потому и криво, замазанный потолок с подтёками и зашторенное окно, забитое, кажется, досками — с недавних пор стало таким, потому что любое новое утро приходило в эту квартиру, едва ли переступая порог; каждый раз в готовности сбежать и не оставить за собой следов. Как собирались сбежать и все остальные. Иногда Чонвону кажется, что он попал в какой-то зомби апокалипсис, потому что его семья всё время скрывается, забиваясь в своей квартире, как в одном огромном гробу, который они делят вместе потому, что даже после смерти им не хватило денег на отдельные квадраты земли — ака коммунальной коробке. В их дверь периодически стучали, хотя некогда участившийся стук за последнее время вовсе прекратился. Но, как оказывается, это было плохим знаком, говорящим лишь о затишье перед бурей, а не развязке успевших надоесть проблем. Коллекторы, преследовавшие их семью ещё до наступления у Вона осознанного возраста, явно о чём-то договорились с матерью, сумев выйти с ней на контакт. Ян не видел старшую уже несколько дней, но чувствовал, что она жива и может даже поразительно как для алкоголички — здорова. — Тётя выкупила билет на паром, — почти рычит девчонка, отдавая сумку сестре, но сразу же вырывая из её рук второй маленький чемодан, пока отвлекает внимание мельтешением. — А все паромы ходят по воде, — озвучивает очевидный факт одна из девушек. — А до воды уйма километров! Как по твоему мы должны добираться туда из Сеула, так ещё и с огромными сумками и чемоданами? Нас же все увидят! — И что теперь? Мне ехать туда голой? Без вещей? Ни в него, ни в сумку ничего не влезет, да и лучше не тащить с собой такой груз, раз путь хрупких девушек ждёт долгий, но Вонхи пока ещё не приняла такой расклад — она на стадии торга, которая совсем скоро сменится ни то на депрессию, ни то на принятие. В дороге, во всяком случае, у неё будет куча времени для того, чтобы всё обдумать, но явно не сейчас — время не располагает: все надо делать впопыхах и, желательно, тихо, пока не стало слишком поздно. — Главное с полным брюхом органов, дура! — Хватит меня так называть, когда у нас одни гены! Сначала до портовой части Инчхона, потом — на воду. Скорее всего их ринутся караулить в аэропортах и на вокзалах с автобусными терминалами, так что придётся ловить первое попавшееся такси и отдавать последние деньги (исключительно наличные, дабы семью и её передвижение по стране нельзя было отследить по платежам с карты), чтобы добраться до точки отбытия парома незамеченными. Хотя в порту, скорее всего, их тоже будут поджидать — скрыться там шанс гораздо более высокий, чем в любом другом месте. Коллекторы и раньше преследовали семейство Ян из-за огромных долгов, которые тянули ещё от свалившего в закат отца; правда, чего уж греха таить, их супруги набирали вдвоём, так что мать не святая и никогда такой не была. На какое-то время преследование утихло — этот период подозрительно совпал с исчезновением отца, однако Чонвон никогда не хотел рисовать взаимосвязь между двумя событиями и выводить это какими-либо красными линиями между фото, как это делали в детективных фильмах. Иногда о правде лучше не знать, вот он никогда и не спрашивал ни тётю, ни мать, связано ли хоть как-то исчезновение одного из родителя с «мирным периодом» в их жизни. Во всяком случае тот «период» подошёл к концу ещё пару лет назад, а сейчас преследования обострились сильнее. Парень слышал о том, насколько страшные эти люди — они не останавливаются ни перед чем, когда речь заходит о деньгах. Старшеклассник понимает, насколько они важны в том числе и поэтому. Дурак тот, кто сказал, мол, деньги — это ограничения, потому как крупные суммы для Яна и его семьи буквально значат не то что даже свободу — освобождение от всего этого ужаса, и если бы они только могли выплатить то, что не смогут даже их дети, если такие когда-нибудь родятся… Деньги — самое главное в жизни Чонвона. Всё потому, что, находясь в такой вот ситуации чуть ли не с самого своего появления на свет, тоже не остановился бы (чего только стоили самые разные его методы подрабатывать, включая работу на заводе и прыжки под чужие машины), но он, в отличие от тех жутких мужчин, ни за что не стал бы убивать. У Янвона разве что присутствовала парочка табу, в список которых входили наркотики, проституция и разбой — на такое бы он не пошёл никогда, но именно эти вещи его и преследовали. Где справедливость, если не он набирался заоблачных кредитов, но теперь должен их выплачивать, отвечая за чужие ошибки? Типичная практика — не одни только попытки с целью выбить жалкие гроши, растущие с процентами от долга, а уже более серьёзные меры. Когда «те самые люди» понимают, что должникам нечем платить, приходится поднимать ставку: тело каждого человека в Южной Корее застраховано, и необязательно отнимать его жизнь, чтобы вытрясти страховой полюс, как свинку-копилку. А чем больше трясешь, тем больше вываливается, пока не доберешься вплоть до похоронного бюро. Достаточно лишить должника, к примеру, пары конечностей, а затем забрать те выплаты, которые он мигом начнёт получать, как инвалид. И вот, дела об убийства или пропаже нет, а долг закрыт. Как и все дороги в будущее. Вот причина, по которой коллекторы хуже, чем обыкновенные убийцы или маньяки, ибо последние отнимают жизнь целиком, умерщвляя, а первые — уроды — отнимают её же, оставляя своих жертв живыми. Избавлением от конечностей или перепродажей органов, тем не менее, всё не заканчивается. Ещё существует проституция, а куда пойдёшь в случае, если станешь их мишенью — одному Богу известно. Животный страх женщин в семье Вона (после ухода отца в закат он единственный парень здесь) более чем обоснован — они сделают всё не только ради спасения своей жизни, а чтобы никогда не увидеть ту самую, обратную сторону. — Сейчас не время для ссор, — подоспевает за девочками тётя, вернувшись после недолгой отлучки, — оставляйте здесь всё ненужное тряпьё, берите только самое необходимое! У нас не так много рук и чемоданов, чтобы собирать в них всю квартиру. «— О, похоже, мы всё-таки решили сбежать из Кореи окончательно, а не продолжать тщетно прятаться и торговаться с теми нелюдями», — вскидывает бровью всё ещё сонный парень, когда прислушивается к полуистеричному диалогу в коридоре. — «Давно пора. Я как раз подумывал о Нью-Йорке… Интересно, где наша конечная точка прибытия?» Странно, но во сне его как будто били палками — после пробуждения Вон ещё более уставший, чем был перед временным отходом в другой мир. Зря он из него вернулся. «— Мне тоже следует поскорее встать, собрать вещи», — сам себе кивает Чонвон, и, скорее чем одежду собирая последние силы, поднимается в вертикальную позу, чтобы спустя пару минут обдумываний и прощаний со всем знакомым подоспеть к двери. Каким бы уставшим себя ни чувствовал, если сегодня — тот самый долгожданный день побега, когда можно будет бросить всё на месте, Вон возьмет себя в руки и сделает всё, чтобы бежать как можно дальше. Даже если в этом городе придется оставить всё, что он знал: дворы, этажи, разноцветные лужи бензина, реку на полгорода, ларьки с любимыми батончиками, дыры в асфальте, мужчину, который периодически подкармливал его и заботился… Чонвон будет скучать по Чонсону-хёну после того, как покинет Сеул — по нему, пожалуй, единственному. Эта мысль появляется в миг, но вместо того, чтобы исчезнуть, поспешно укореняется. Ян слишком много думает о том, что больше не увидит женатого бизнесмена, и совсем не к месту грустно посмеивается, отчего его костлявые плечи нелепо дергаются сами по себе, норовя прорвать линии мятой футболки, пока парень сидит на краю кровати, сравнивая свою жизнь с каким-то дешевым мыльным сериалом, который крутят по любимым каналам домохозяек. Но чувствовать меньше это не заставляет. Чонвон надеется, что хён простит его за то, что тот исчез и ничего не сказал, забив на свою работу няни для маленького Ники. В конце концов, даже если от души позлится, Чонсон быстро его забудет, найдя себе нового работника. Должен же?.. У него есть семья и куча других поводов отвлечься от того факта, что мальчишка, сбежав вместе с тётей и сестрами, навсегда исчезнет из его жизни, даже не попрощавшись. Так что… Пак должен понять младшего. В отличие от Вонён и Вонхи с тётей, Ян не торопится проводить отсеивание самого важного в этом доме, потому что здесь, в принципе, нет ничего дорогого сердцу и кошельку, что он мог бы с собой забрать. Можно выходить наружу хоть в том, в чем проснулся — реально, если бы не ноябрь, а так только куртку с собой захватить и поменять тапочки на кроссовки. — Я не понимаю, брать ли с собой паспорт или нет? Мы будем менять имена? Куда мы поедем? К родственникам? — постепенно всё сильнее начинает истерить Вонхи. Тётя знала, что так будет, но не рассчитывала, что настолько скоро. Нужно сделать всё возможное, дабы отстрочить истерику напуганных неизвестностью будущего подростков. Если бы на месте Вонён и Вонхи сейчас стоял Чонвон, он бы просто флегматично поморгал раз в две минуты и выполнил указания молча. — Нельзя к родственникам. Паспорта возьмете на всякий случай, — пытается построить девочек Ян Хисон, — сделаем новые по прибытию, а старые выбросите в воду, с парома. Там их уже никто не найдет. — А как же техника? — Забей ты на технику! — снова рявкает старшая, Вонён, намекая на то, что если они задержатся ещё хоть на минуту — б/у планшет и компьютер на том свете им не понадобятся. Она именно из тех людей, которые чувствуют, что вечно куда-то не успевают, а когда рядом с ними ещё и проявляются реальные рамки, практически впадают в тремор. Что бы там ни было, их ситуация вполне располагает к такой реакции. — Соберите то, без чего не сможете обойтись, и выходим, у нас чуть меньше десяти минут, — в приказном тоне отвечает им женщина, чуть ли не тряся обоих за шкирку по очереди. Хорошо бы, будь все дети такими, как Чонвон, но, увы. Подросток тем временем продолжает слышать распри из коридора, и как крики младшеньких затыкаются голосом тёти, над тембром которого она ещё чудом не потеряла контроль. Почему-то она специально терпит и не повышает тонов, хотя привыкла к другому. — А как же Чонвон-и?.. — не совсем вовремя вспоминает о брате одна из младших. Чонвон, к тому моменту уже собиравшийся выйти к ним в коридор, чтобы покинуть эту квартиру раз и навсегда вместе, пытается дёргать за ручку двери, но у него не выходит оказаться снаружи. Парень хмурится после проваленной первой попытки и пробует во второй раз. А затем в третий, четвёртый, пятый, шестой… Дверь всё равно какого-то лешего не поддаётся, и каждое новое нажатие постепенно набирает силу, а всё равно не оборачивается ничем положительным. С этого ракурса он не увидит, но с обратной стороны дверь подпёрта всевозможной мебелью. Не по случайности. — Его мы должны оставить здесь, — в те же секунды отвечает младшенькой тётя. — Но ведь ты сказала взять с собой всё самое важное… — Мы не сможем унести всё. Пойми. Ставший к двери вплотную так, что чуть ли не прикладывается ухом, Чонвон едва ли разбирает эти слова, но уже слыша, как родственницы собираются покинуть квартиру, начинает истошно орать, стуча по двери и продолжая дёргать за ручку куда активнее. Но даже когда он почти вырывает её вместе с нижним пластом древесины — ничего не спасает. Мебель, подставленная к двери, лишь немного дрожит, но так и не сдвигается с места, ибо сил Чонвона на неё, наваленную в одну огромную кучу, не хватает. Ему страшно не так происходящее в эти минуты, как мысли о событиях, которые нагонят его в ближайшем будущем. «Тётя, что случилось? Почему мы оставляем Чонвона дома?» «Так надо, Вонхи-я. Мама договорилась, что продаст его первым» «Продаст?» Мать проиграла Чонвона в карты, в пьяном угаре пытавшаяся сыграть на ставке «победителю — свобода от долга». Ставка, конечно, была хорошей, если бы она выиграла. Но кто вообще выигрывал в ситуациях, когда ставил на кон целую жизнь? Пускай не свою. К удивлению женщины, из широкого спектра предложений в целые две девочки и одного мальчика они выбрали последнее. Как бы они использовали единственного сына госпожи Ян, имея в своем перечне как торговлю людьми, так и разбор на органы — женщина не имела понятия, да её это мало интересовало: достаточно было знание лишь того факта, что его ей не вернут уже никогда. Оно и неплохо — на один лишний рот меньше. Мальчишка, поняв, что ему никак не выбить эту дурацкую дверь, падает на пол, ударяясь ладонями и коленями, чтобы разглядеть пространство за пределами комнаты через то маленькое расстояние, в котором пласт отрывается от пола из-за постоянной высокой в столице влажности — недалеко Ханган, и от парящей в воздухе воды вся старая древесина становится дыбом. Из этой щели в помещение, где Чонвон спал, всегда проникал сквозняк, но лишь тот самый зазор на этот раз может показать парню то, что творится снаружи. То, что от него медленно… Навсегда ускользает. Его семья. Или будет правильнее сказать «кучка предательниц»?.. Вот так, припадая к грязному и холодному полу щекой, мальчик может увидеть лишь спины родственниц, натянувших на себя маски и очки в попытке выглядеть незаметно — и то, как стремительно они покидают помещение, отдаляясь. Так, словно возвращаться за Воном не планируют. — Вонён… — шевелит он одними губами, не способный поверить в происходящее. — Вонхи… Тётя Хисон… — и поверхность глаз с предательски не гаснущими отражениями, когда надо бы потухнуть, начинает потряхиваться от натянувшейся поверх водянистой плёнки. Глаза начинают блестеть ещё сильнее, и совсем не от счастья. Одно становится понятно. Сюда вот-вот приедут коллекторы, чтобы забрать единственного оставшегося, словно товар — затем его здесь и заперли с обратной стороны. Выбивающие долги люди наверняка захотели бы забрать и оставшихся, вот женщины из семьи Ян и сбежали от греха, но присутствие Вона в квартире помогло бы им выиграть время — уйти как можно дальше, пока коллектора заняты его выбиванием из комнаты. И неважно, сбежит он или останется на месте, они всё равно достанут из-под земли, рано или поздно найдут. В городе, где на каждом углу камеры видео-наблюдения, а у тех людей невероятной широты связи, — Вона, оставшегося наедине с этой проблемой и волей не волей выигрывающего время для беглянок, обязательно схватят, если зададутся подобной целью. И единственное, что Чонвон способен сделать — не спастись, а отстрочить момент истины. Он не сумеет уехать с вокзала один, да и ехать ему некуда, потому что там его будут искать в первую очередь, как и сбегающих тётю и сестёр. На него решили повесить остаток долгов — отрабатывать до конца жизни, но дело в том, что Чонвон, готовый ради денег на всё, никогда и ни за что не продал бы своё тело. А это — именно то, что собираются с ним сделать. «Мне тоже жаль, но только так мы сможем выжить — такова наша жертва» Ян, когда вид закрывшейся за женщинами входной двери и пробежавшийся по его позвоночнику сквозняк, облизнувший выпирающие ключицы, становятся осточертевшими деталями этого отвратительного утра — подрывается с места. Решение оказывается принято быстрее, чем хлопают ресницы, вот мальчишка, только догадываясь, сколько времени у него осталось — успевает сесть за письменный стол, нарыть какую-то бутылку, запихать туда записку. Что-то вроде предсмертной или напротив — для будущей жизни, которая начнется после поставленного креста на старой. Мало ли, в эту квартиру он больше никогда не вернётся, но сможет оказаться в безопасности?.. Чернила от шариковой ручки плывут по бумаге вырванного из и без того потрёпанной записной книжки листка — в линию, а не клеточку, потому что в чёртовых магазинах никогда не продают тетради в клеточку, даже когда ты говоришь, что тебе нужно на математику. Даже ручка, чей корпус скрипит и трещит под нажатием пальцев, сочувствует подростку, решившись заплакать вместе с ним, сгорбившимся над письменным столом, дрожащим вместе с ним — половина слов оказывается растёрта кляксами и подтёками. И когда мучения ручки подходят к концу, чонвоновы только начинаются. Он ставит жирную точку, облитую слезой, и, не знающий, как лучше сложить лист, просто сминает его в уродское горбатое нечто — лишь бы запихнуть куда надо. В его случае — в оставшуюся от матери бутылку, которая лежала у него под кроватью и была последний, что напоминало о родительнице. Закончивший с непонятным подобием письма, Чонвон пытается сорвать заколоченные на окнах доски, чтобы вырваться отсюда следом — чуть ли не с корнем срывает об них ногти, разбивает в кровь свои костяшки. Понимая, что это никак не поможет, парень поднимает в руки пластмассовый стул, на котором сидел ещё секунды назад, и, отрывая защитные насадки с его ножек, открывает остриё, которым, замахнувшись, ударяет по закрывавшей окно древесине. Щепки летят в разные стороны и почти попадают в глаза, но ему всё же удаётся пробить центр — оттуда до финиша остаётся недалеко, и Чонвон, завидев надежду, продолжает гатить стулом по окну, на этот раз разбивая ещё и стекло. Дорывает оставшиеся куски досок руками, из-за чего в них остаются жгучие кожу занозы вместе со стеклом, а затем не спеша их вытаскивает, шипя. Он прихватывает с собой самую тёплую куртку, как раз подаренную Чонсоном за время чонвоновой работы у него дома (повезло, что куртка находилась в его комнате, а не в общем шкафу, до которого сейчас точно нет доступа — в особенно холодные дни, когда с окна надувало, Янвон спал прямо в ней и еще одном слое одеяла), и. Натянув на себя как-то, что сразу же защитит от резкой холодной температуры, и прихватив бутылку, выпрыгивает из окна. Слава Богу, что высота не смертельная — не разбивается ни он, ни его «багаж» с письмом. Чонвон сбежит, и далеко не сразу узнает, что мать успела вернуться домой накануне, но на этот раз «навсегда». Что тётя тоже была в курсе всего, когда застала её висящей в петле, уже остывшей — в гостиной. Всё, что она сделала — запретила сёстрам подходить к комнате, а вместе с той дверью закрыла и дверь комнаты, в которой был Вон. Может, именно при виде смерти главной должницы Хисон подумала, что стрелки кредиторов перейдут на неё, вот и приняла резкое и бесповоротное решение бежать, оставив мальчишку на вымогателей денег, как приманку. Она была права, ведь мать, какой бы гнидой ни была, не стала бы столь просто отдавать свое чадо — вот она, проиграв Чонвона, и решила сыграть ещё раз. А затем проиграла снова, пока не потеряла всё — это и привело её в петлю, от безысходности. При таком раскладе каждый живой член семьи был готов разбежаться, куда глаза глядят. Не знавший всех подробностей и не имеющий доступа к гостиной, Чонвон сбежал через окно, да, но он же говорил, что нет места, в которое он может поехать, даже если доберётся до вокзала. Родственницы покинули его, а мать, пускай и находилась где-то поблизости, вися в воздухе с оторванными от паркета пятками, по-настоящему никогда не присутствовала. В один миг, резко вдохнувший ноябрьский воздух, Чонвон поймал себя на осознании о том, что ему некуда и не к кому идти, оказавшись у порога поистине опасной ситуации — а в этом мире он абсолютно один. Никто не сможет ему помочь, никто не сможет его спасти. Наверное, всегда можно найти человека, с которым ты посмеёшься над чем-то будничным, даже если плохо его знаешь. Нет ничего сложного в том, чтобы разделить с кем-то победу или минуту радости, но. Ещё никогда Ян не чувствовал себя настолько одиноким в своём горе. Ведь кому ещё оно нужно, если плевать даже семье?настоящее время, ночь с 30 ноября на 1 декабря, 2019.
Вот так все женщины из дома Ян и уехали в страну мечты, Америку, сами. Чонвон не совсем уверен, какими правдами и неправдами они до неё добирались, если их путь начался из самого порта Инчхона, а ночевать не одни сутки наверняка пришлось в трюме грузового корабля, но своего они добились. Хорошо ли сейчас остальные «воны» поживают в Америке, поменяв всю свою жизнь на доллары? Раз все подло бросили Чонвона здесь, не ожидавшие, как в один миг он хорошо заживёт, припеваючи. А бумеранг существует, и будет ли верно сказать, что свою месть Ян осуществил таким образом, что, не батрача больше ни секунды в жизни, озолотился? Что даже обрёл любовь, пускай в извращённом виде. Чонсон чем-то занят, а Сонхун уже давно не берёт телефон. В первый день зимы воздух на мосту свежий, и кажется, что пахнет чем-то предснежным. Чонвон доходит только до середины того, на котором познакомился вместе с одногодкой, и, огибая остановку, на которой они ночевали пару недель назад, спускается по широкой лестнице куда-то вниз. Там — небольшое строение на насыпном острове, внутри музей, а вокруг только вода. Вот, глотку снова странно нарывает, когда Ян, привычно в своей толстовке поверх формы, спускается совсем низко, а затем и вовсе пропадает за стенами строения. Заняться больше нечем, верно, так почему бы не сходить на выставку, где каждую неделю художники ноунеймы пытаются заявить о своих взглядах на мир? Иногда Чонвону кажется, что он приходит на подобные только затем, чтобы с ними поспорить. Не пройдя и двух шагов парень останавливается у серии из трех однотипных картин — все с одинаковым фоном и огромным пятном в виде, казалось бы, кита. Значит, рисунок о подводном мире? Разница только в том, что в порядке убывания кит становится все дальше от смотрящего.«Кит уплыл из родных вод в поисках более крупной еды, а когда заплыл слишком далеко, вдруг понял — а осталось ли у него место, в которое можно вернуться?»
Сбоку такое же размытое объяснение художника, как и то, что происходит на холсте, что предстал перед подростком: на поиски нового направился, старое потерял, но нового ещё не обрёл — ты в подвешенном состоянии. А внизу самым мелким шрифтом выведена подпись с дополнением: «людская жадность точно такая же, она не знает границ и уводит нас столь далеко от по-настоящему родного, с замечаем мы это, когда уже не может вернуться назад» На Нудыле в принципе ни души ближе к полуночи — последний поезд уходит, на трассе виднеются редкие автомобили, а семьи с детьми, что обычно полнят насыпной остров, давно разошлись по домам. Никто, кроме Чонвона, не ходит в это время ни по музеям, ни по выставкам, да и большинство из них справедливого закрыты. Похоже, произведения неизвестных самоучек и современников с тихим именем никак не охраняются, и именно это позволило без проблем зайти внутрь — ни охраны, ни закрытых дверей, а как знак только потушенный центральный свет, но горящий приглушенный. Заходить сюда после десяти вечера как бы не разрешено, но и никаких запрещающих вход, огораживающий лент не висит. Кажется, что намек не понял только Ян. Чонвон, стоящий перед картиной в одиночестве, хмурится, не решаясь разговаривать с пустотой, потому как в это время вокруг нет ни души; но мысленно проговаривает всё, что думает. Интересно, кому же так сильно ему напоминает этот кит на рисунке? «Людская жадность уводит нас далеко от родных вод, прямо как этого кита». Да что ты, господин художник? И как можно не быть жадным? Кит не может прожить всю жизнь в одних водах, питаясь одной и той же пресной рыбой. А может, рыба в тех водах вообще вымерла и ему просто волей не волей приходится уплыть далеко, чтобы выжить? Ситуаций существует целое множество, так что эта мудрость, по мнению Чонвона… Она ни в какие ворота. Порой обстоятельства складываются не иначе, как те, что заставляют нас двигаться. И жадность уплыть дальше в данном случае — всего лишь инстинкт выживания. Который не оставляет выбора, кроме двух — «покинуть родное, чтобы выжить», или «остаться в родном, чтобы умереть». Поэтому жадность это не плохо и не хорошо — это данность, это нормально. Чонвон так думает, судя по собственному опыту. «Последствия только такие же вынужденные — ещё не обрев новое, ты теряешь старое и чувствуешь себя подвешенными потерянным. Но и это временно. Однажды ты доплываешь за тем, за чем плыл», — так бы Ян хотел ответить художнику в заключение, но не сможет. Не только потому, что знать не знает этого человека лично, а ещё и из-за того, что сам будто остановился в развитии. Почему бы как-нибудь не завести этот разговор с Сонхуном, если он снова появится на горизонте? Ситуация безумно напоминает и его тоже. Подросток в лице Чонвона, конечно, не добился ничего, когда стал китом, который покинул свой дом и тут же его потерял, но чем плоха роль содержанки? На фоне прошлого — она идеальна. Иногда Чонвону, ныне находящемуся при деньгах, квартире и комфорте (пускай все они организованы взрослым мужчиной — Чонсоном), кажется, что произошедшее было просто сном, но он уверен, — реальность никогда не выдаёт себя за кого-то другого. Кошмары на её фоне выглядят, как благословение. Ночью, казалось бы, этого почти не увидишь, но когда Чонвон покидает музей, насладившись всего одной картиной, он выходит обратно на улицу и поднимает голову к небу — некогда чернильное небо над городом кажется ему практически белым. Воздух совсем замирает и ветер не дует так, как бывает перед дождём. Ещё чуть-чуть и вершины отпустят ледяные иголки — вытянешь руку и словишь пару снежинок. Чонвон в предвкушении точечного холодка протягивает раскрытую ладонь с заранее по локоть закатанным рукавом, и прикрывает глаза, желая ощутить на себе первый день декабря, но не увидеть его во всей красе. Прикосновение к зиме — прежде всего, ибо… Вот-вот пойдёт первый снег. В воздухе пахнет снегом, но бледная буря, от которой побелеют остатки ночи, почему-то, задерживается. Открыть глаза уже получается сидя на пассажирском сидении автомобиля, который движется по шоссе вдоль Хангана — Чонсон-хён всегда выбирает места с самым хорошим обзором. Сонхун совсем исчез с радаров после того дня на кораблике, вот Ян и понял, что вскоре загнётся, оставшись наедине с самим собой. Совсем забыл о том, как перед походом в музей на Нудыле оставил своему старшему сообщение, где будет его ждать, если Чонсон вдруг освободится пораньше и у него будет время. На ответ не рассчитывал, а потому и сбился со счёта времени, но старший всё-таки приехал. Значит, всё не так уж и плохо даже после всего случившегося? — Ты обедал? Чонвон не знает почему, но после столь простых и будничных диалогов, не окрашенных ссорами и выяснениями отношений, ему становится легче. Вот он и решает начать один из таких, играя в игру «подражание», где прикидывается нормальным и делает вид, что ничего не случилось, а он сам не говорил никаких ужасных слов про расставание. Это лучше, чем снова мысленно возвращаться к тому факту, что Ян блуждал по городу брошенной куклой и скулил имя старшего каждую ночь. Что снова засыпал в его футболке, когда Сонхун ушёл и больше никак не отвлекал от мыслей о старшем. Чонвон в огромном, огромной яме. Котёночек в своём колодце из детской песенки, но. Сейчас, пока они снова рядом и сидят в машине, как ни в чем ни бывало, едя по шоссе над рекой — лучше не думать о застывших цементом в грудной клетке обидах. Чонвон разберется с ними как-то попозже, потому что устал терпеть отсутствие Чонсона в своей жизни. Продержался едва ли пару дней, позорище. — Нет, — качает головой Пак, ведя осторожно. Каким бы диким ни был на дорогах, когда в машине младший — он не повышает скорость даже на допустимых участках, поэтому Чонвон бы сильно удивился, если бы узнал, сколько штрафов этот мужчина получает за месяц. При нём этого не покажет, а вот жене отлично известно о проблемах с рисковым вождением. — Думал пообедать с тобой. — В полночь? Пообедать? — А как тогда? Пополуночить? — вскидывает бровью старший, не отвлекаясь от дороги. — Это звучит так, как будто не про еду, — легонько посмеивается Ян, — но ладно. Иногда Чонвону кажется, что основным камнем преткновения конфликтов у супругов становится невменяемое поведение Чонсона-хёна на дорогах. По этой причине он, скорее всего, был настолько взвинчен, когда Чонвон, как заядлый провокатор аварий (сам же бросался под колёса) — оказался под его фантомом в первую их встречу. Может, Пак боялся не так убить человека, как принести к жене новость про то, что кто-то таки стал жертвой его скорости на дороге, а затем столкнуться с её реакцией. Услышать «я же говорила» не хотелось больше всего. Да? У него за неделю, как Чонсон-хён жаловался вскользь, собирается порядка сотни мелких «предупреждений», за каждое из которых он, конечно, не забывает заплатить, но Ян понимает, почему в любом их разговоре с Хвэхвой проскальзывает «я же просила тебя не». Она-то в курсе обо всех его проблемах с ГАИ. — Вот и славно. Тогда поедим что-то домашнее. — Со мной? — чуть удивляется Ян. — Мы едем ко мне? — Не хочешь? — Хочу. Просто придётся убрать лишнюю третью щётку, которой не столь давно пользуется Сонхун — всего-то. Лишь бы не вызвать таких же не нужных вопросов, какой стала сама вещь. К счастью, личной одежды или чего-то ещё в квартире нет, потому как Хун на нуле, так что подтереть его следы на уровне второй кружки и вилки будет достаточно. А когда он вернется — это уже другой вопрос, но Ян искренне надеется, что не в момент, когда у него с Чонсоном всё якобы хорошо. — Я приготовлю что-нибудь. Что бы ты хотел? — А у нас прямо есть меню и всё такое?.. — Не говори так, будто я никогда для тебя не готовил, — деланно обижается Чонсон, но при взгляде на рассредоточенную моську сонного Чонвона на пассажирском немного успокаивается. — Я правда сделаю то, что захочешь. Заглаживает ли он вину за долгое отсутствие? Или радуется тому, что Чонвон немного остыл после их недавней ссоры и прекратил противиться общению, что сам первым ему написал и даже поделился своим точным местом положения? — У тебя что, сегодня хорошее настроение, хён? — естественно замечает то, как резко Пак забыл о случившемся; но оно и не странно. Чонсон наверняка боится спугнуть лишним напоминанием и просто молится о том, чтобы Чонвон сам был спокоен. Раз уж решил простить и снова подпустить старшего к себе ближе. Ян даже готов начать сначала — переосмыслил достаточно вещей и пришёл к тому выводу, что был бы не против к нему вернуться, толком и не расставшись. Мечта Чонвона стать свободным пока не готова исполниться. И, признаться, резко сваливший из квартиры Сонхун и угрожающее свести с ума одиночестве сделали своё дело. Стечение обстоятельств, подстава от друга, с которым целовался, ну и тот факт, что… Чонвон всё-таки ещё ни разу не замечал, чтобы его чувства к Чонсону пошатнулись. Они всё ещё сильные и мучительные. Но хотя бы сейчас, пока они вместе, можно не скрипеть зубами. — Наверное, — отнекивается старший, — хотя днём было не очень, улучшилось после твоих сообщений. — Ты хотел меня видеть? — Разумеется. Чонсон, как его спаситель, никогда не смог бы стать по-настоящему далеком. Если бы не он… Жизни Чонвона бы просто не было, и речь о каком-то ходе под откос здесь уже не идет. О квартире, в которой около года назад поселился с помощью Чонсона, никто не знал, поэтому коллекторы, которые наверняка до сих пор ищут мальчишку, не добрались бы до него. Чонвон всегда выходил из многоэтажки только до круглосуточного магазина с самообслуживанием, и никто его след так и не вынюхал. Рядом с Чонсоном он чувствовал себя безопасно, и без него, само собой — невыносимо. Чувства разделились на разные ступени и собой старший занял все. Базовый инстинкт выживания был восполнен его присутствием. Простая нужда в том, чтобы иметь финансовую подушку и чем-то питаться, греться. Потребность в любви и внимании тоже, как и в заботе. Он занял собой всё. И без него выламывает кости — до-сих-пор. Без него Чонвон чувствует себя потерянным в снегопаде, плавающим в море без рыб, потому что все они подохли от грусти, потухшей спичкой в костре, который всё равно заставляет гореть вместе с остальными палками. Без него так мучительно, а как только он просто заговорит про какой-нибудь ночной перекус, как будто они семья, хотя в этих разговорах не скрывается ничего подобного… Снегопад снова становится дождём и смывает всю боль, в море снова полно рыбы, так, что не пройдёшь по волнам и не проплывешь по суше, а спичке в костре уже плевать, что она не часть пламени. Потому что тоже пылает. Вону спокойно. Ему… Легче. Даже если потом всё догорит дотла и станет ещё хуже. Признаться, Чонвон злился на его семью, на её наличие. Не только из ревности к жене, но и из зависти — желания занять её место и больше никогда не отпускать от себя старшего. В некоторые моменты жизни он по-настоящему хотел, чтобы у него появилась настоящая «община», потому что никакой у Янвона в прошлом, как получается, не было. Под эти мысли подсветки моста, мимо которого они проезжают, сменяются на разные цвета радуги. Огни города мелькают особенно ярко перед тем, как машина заедет в тоннель — снега по-прежнему нет, хотя Чонвон его ждал, пока находился рядом с Чонсоном. Они наконец добираются до роскошного жилого комплекса, но младший не позволяет поспешно выйти из машины. — Хён, подожди, — говорит он, кладя ладонь на плечо. И в следующий же миг затылок касается стекла сзади, когда его губы накрывают вторые. Чонвон бы с ума сошёл, не дотерпев до дома, если бы не почувствовал хотя бы немного его тепла. Ян иногда ловится на эту мысль, как рыбка на крючок — секс с Чонсоном, фактически, та же проституция, в которую он чуть не попал с подачи родственниц год назад. Чонвон раздвигает ноги, отдаваясь в разных позах, и, как понятно по заднему сидению этой машины — в разных местах, и получает деньги после. Но в нём есть одно большое преимущество: Чонвон спит только с одним человеком, которого, всё-таки, любит. И, о, они занимаются не только этими — а всем и сразу. Вместе с ним он готовит после двенадцати ночи, вместе с ним «послеполуночничает», вместе с ним не моем посуду. Ему сонный завязывает галстук перед тем, как отправить на работу и снова расстроиться, что так проходит не каждый их день. От него в середине ночи получит золотую подвеску, и. — Что это? — Подарок, — ответит старший. — В честь чего? Неужели пытаясь замолить свою вину перед новогодними праздниками? — Просто так. — Чонсон-хён, — Чонвон посмотрит на него полными любви глазами, — если у меня в жизни будет всего лишь одно желание, ты выполнишь его? — Какое это могло бы быть? — готовый слушать и слышать, Чонсон смотрит на него с теплом в сердце. И Чонвон, улыбаясь, оглаживая его щёку своим большим пальцем, произносит: — Я правда хочу, чтобы ты сделал это. На этот раз без шуток. — Слушаю, Чонвон-а. — Ты бросишь жену ради меня? И этот диалог, и подвеска, и расшторенные окна с выключенным в спальне светом, чтобы слепили только огни города, и помятые простыни, и готовка на полутемной кухне, освещенной горением газовой печки, и сэндвичи, которые едят только на столешнице, раскачивая ногами, как малые дети — всё это будет сегодня. Чонвон почувствует себя так, будто у него есть семья, прежде чем снова окунуться лицом в реальность, как в бочку с дерьмом. Всё это будет этой ночью. Ну а сейчас, пока он сидит уже на заднем сидении чонсонова автомобиля перед тем, как побыть счастливым короткий отрезок времени… Снаружи скупо идёт недоснег, смешавшийся с дождём и больше напоминающий именно его, как будто тот замерз в полете — медленно замарывающий окна, за которыми на заднем сидении фантома прячутся два силуэта. Подросток точно был уверен, что ему не удастся провести ни один из серьёзных праздников вместе со своим горе-мужчиной. Какой-то рандомный день календаря ему важнее чем то, в чём нуждается Ян, но. Зря Чонвон думал, что сумеет встретить Новый год хотя бы вместе с Сонхуном.***
1 декабря, семь часов утра.
Сону был уверен, что в этой квартире он снова останется один, без подростка. Однако Пак возвращается скоро, на этот раз вместе с подступающей непогодой — в воздухе пахнет зимой, тучи сгущаются, угрожая ни то дождём, ни то снегом, а Сону едва ли успевает залепить окна прозрачным скотчем, чтобы из них не надувало, но дверь забаррикадировать руки так и не доходят, а надо было напрячься и всё-таки забить последний гвоздь, как в крышку гроба. Потому что спустя какое-то время снова вошедший в неё Сонхун всё такой же побитый, каким уходил, и на нём, к слову, всё та же подаренная Сону куртка — утеплённый анарак или что-то вроде того. Разбитый нос заложен из-за присохшей кровяной корки, но даже сквозь неё Пак может ощутить бьющий сильнее кулака запах дешёвого кофе, стоящий в помещении. Подросток, завидев Кима, избегает зрительного контакта, что не в его привычках, и, видимо, тщетно пытается спрятать своё лицо в опущенном пониже капюшоне, словно верит, что хён ничего не узнает, если младший вовремя отвернётся, что не поймёт, насколько изуродовано его лицо, как будто это случилось не из-за Сону и тот не успел рассмотреть Сонхуна во всех возможных ракурсах. Пак напрасно верит в это, пока замирает на пороге, держа в одной руке коробку с самыми дешёвыми инструментами. Видимо запомнил, что ключи всегда под ковриком. Сону же оставлял их для клиентов, которых принимал на дому, а пришёл старшеклассник. Во второй же ладони легонько сжаты отнюдь не инструменты, ведь помимо самого необходимого Сонхун стоит с букетом цветов, смотрящим в пол — бессмыслица по меркам мира, в котором живёт Сону-хён, но. Разве хоть кто-то дарил ему цветы за последние одиннадцать лет? Иронично подмечать, но почему-то воспитатель помнит свой последний цветочный подарок, как и тот факт, что он тоже… Был от Сонхуна. Ещё ребёнком взял в привычку это странное джентльменство и романтизм, которому в доме малютки его никто не учил, и, бегая на открытом заднем дворе, где росла всякая всячина, нарывал своему воспитателю целую охапку и тащил, как подарок, украшенный улыбками. Не было ни одного раза, чтобы Сону отказывался от чего-то столь милого, пускай и не имеющего никакого смысла — он всегда принимал цветы от маленького Сонхуна. И, к собственному ужасу, от выросшего тоже — по старой привычке мог бы принять. Однако, по сравнению с дикими одуванчиками из детства, в нынешнем букете заложено гораздо больше осмысления — половина цветков настоящая, а половина нет. Словно специально создана под Сону, для той его части, что поживее, и для той, что уже не совсем, чтобы радоваться хён мог целиком; он же сам сказал Хуну, что у него «пластиковое сердце», хотя он всё ещё человек. Пак буквально может видеть, как он дышит, чувствовать, пусть и не слышать, как стучит что-то в кимовой груди. Вот Сонхун и преподносит то, что удовлетворит обе его стороны — живую и мёртвую, потому как уважает их обе. — С первым снегом, хён, — с этими словами подросток протягивает цветы перед собой. — Снег? И что в нём особенного? — скептически звучит Сону, не спеша принимать цветы и стараясь лишний раз на них не смотреть. — Разве это повод для праздника? Сону мог бы ожидать, что Сонхун выпалит что-то из серии: «разве ты не знаешь, что первый снег, как говорится во всех книгах и дорамах — это поощрение для всех влюблённых, и, если встретить его вместе с тем, к кому близок сердцем, вы останетесь вместе навсегда». Разве не это он имеет в виду? Хочет всеми возможными и «не» красными нитями закрепить их нахождение рядом, как факт того, что энд-гейм пара всегда встречает первый снег вместе. Но Сонхун не говорит ничего такого — мыслит гораздо проще, чтобы не спугнуть хёна. — Говорят, что снег — это дождь, которому холодно, — пожимает плечами подросток, — у тебя в квартире тоже холодно, так что… Разве не здорово, что дождь мёрзнет с нами за компанию, только за окном? — на фоне двоих, стоящий подле двери, как раз к себе приковывает внимание окно, за которым постепенно белеет улица. До сугробов ещё далеко, но уже на этом этапе, в первый день декабря, осадки можно назвать «хлопьями». Может быть, запах дешёвого, но ещё не остывшего кофе даже подходит этой квартире? Намекает ли Сонхуну на то, что он вовремя? Старший настолько разбит жизнью, что ему даже придется отдельно объяснять, что в ней может быть прекрасного, но старшекласснику не будет сложно научить его начать смотреть на окружающий мир под другими углами. — И что я… — так и норовит спросить воспитатель, что ему со всем этим делать, если он едва ли успел отмыть за Хуном оставшуюся лужу крови и блювотину, как он снова тут как тут. Пак хочет сказать, что молча исчез, заставив поверить в то, что больше никогда сюда не вернётся — лишь затем, чтобы вернуться к Сону с цветами и рассказать какой-то бред про дождь, который замёрз? Это, наверное, какая-то первоапрельская шутка, только вот Пак здорово ошибся с датой. Месяцев так на семь. — Я просто хочу сказать, — кивает Сонхун, — что у меня, как у простого человека, не хватит сил согреть весь дождь, чтобы он прекратил быть снегом, но… Я мог бы согреть тебя, хён. На это у меня точно хватило бы сил. Поэтому не прогоняй меня. Я буду лучше батарей и нагретых труб. Сону не знает, что должен ему ответить — лучше бы с подростком поговорил кто-то ещё, кто-то мудрее и правильнее. Любой донесёт мысли Кима нормально и напрямую скажет Сонхуну, что он тратит время своей беззаботной юности, как и жизни в целом, понапрасну, но Пак лично не понимает — почему нужно выкидывать людей только потому, что они кем-то поломаны? В мире есть много тех, кто нуждается в отношениях и любви, как в идее — том, от чего они будут получать исключительно удовольствие или достигать каких-то своих целей вроде создания здоровой семьи или поборенного чувства одиночества, и именно такие обычно говорят: «откажись от того, в чем нет перспективы», но.***
Джэюн всегда плохо относился к Сеулу. Наверное, потому, что правило «чем больше информации — тем меньше очарования» — всё-таки работает. Ему уже почти тридцать, и пусть по меркам частного детектива он ещё относительно зелёный росток, этого возраста и нескольких лет жизни в столице, особенно проведённых за практикой в полиции, достаточно, чтобы насмотреться на всякое. Раз и навсегда разучиться романтизировать вещи, в особенности, когда они — это огромные города. Тысячи нитей, протягивающиеся из разных сторон страны, пересекаются именно здесь. Но настолько близко к ядру Шим не был ещё никогда.пару дней назад.
После побега Сонхуна из своих лап, раздосадованный Джэюн, выкурив целую пачку, сторожит все выходы кошивона. Однообразие занимает ещё пару дней, ведь первое время после побега — пик с самой высокой вероятностью, когда Пак, захотев есть, пить, мыться и ходить в туалет в нормальных условиях, может вернуться назад. Сыщик понимает, что подросток относится к типажу умненьких и не стал бы лезть на рожон, точно зная, что его возвращения будут ждать, однако так же у Джэюна присутствовало понимание: если даже не затрагивать очевидные человеческие потребности, все вещи Хуна находятся в той самой комнате, от которой он ни на секунду не отходил достаточно времени. А как бы Сонхун прожил без них? Конечно, при условии, что у Пака могут быть знакомые в этом городе — возможно всё, но мужчина уверен, что рано или поздно старшеклассник нанесёт визит в старый-добрый Сочо-гу. За вещами или нет, есть же какая-то другая причина, по которой он здесь поселился. Раз так сильно желает найти того мальчика с рисунка, вряд ли Сонхун будет терять время понапрасну и залегать на дно надолго — Пак, как и Шим его, будет искать то, что желает найти. Фонари, которые никогда не выключают на ночь, потрескиваются от толстого слоя пыли и постоянно бьющихся в них мошек — ярковатый свет сменяется на приглушенный, водя тени хороводами. По кругу на карте ходит и Юн, подобно акуле осматривая каждый уголок близлежащего кошивону района. Треск электричества, доходящего в углубление под землёй с перебоями, навязчиво ездит по ушам, и следователь, набрав побольше воздуха в лёгкие и даже поразительно спокойно выдохнув, не сбавляет шаг, пока следует по подземному тоннелю. Здесь ни души, немного, придётся быть откровенным в своих описаниях, воняет мочой и прочими экскрементами, которых не видно на потрескавшихся плитках невооруженным глазом. И если некогда мир казался грязно-жёлтым, здесь он какой-то вымученно синеватый. В тоннеле светлее, чем на улице ночью, но отчего-то тревожность усиливается с каждым новым шагом — дорога в полузамкнутом пространстве заканчивается не так быстро, как рассчитывал Юн. Вот, в каких местах на съезде подле мостов обычно ночуют подростки, если их, конечно, не гоняют бомжи, защищающие свои территории. В данный же момент вокруг ни души. И от этого, почему-то, только тревожнее. Заброшенные дома, стройки с приостановленной работой, парки, подъезды в спальных районах, крыши летом, подземные тоннели зимой, туалетные кабинки в метро и просто детские площадки, на которые обычно запрещён вход после десяти вечера. И, может быть, ещё где-то — в основном в таких местах прячутся сбежавшие подростки, многие из которых объявлены в розыск. По таким местам Джэюн и решается пройтись, потратив на это не одну ночь. Пускай столица, любой мегаполис — та же большая деревня, где, порой, под влиянием случайности можно напороться друг на друга лбом об лоб. Обычно такие места, как этот пешеходный тоннель, хуже всего описывают женщины, называя чуть ли не последней ступенью в преисподнюю, ведь именно здесь за любой дамой может увязаться кто ни попадя, а бежать толком некуда, раз вокруг только две стены и дорога — впереди и сзади. Признаться, мужчинам тоже страшно ходить в подобных местах, по всё тем же причинам; вдруг кто увяжется и изобьёт, или что похуже? Во всяком случае, в джинсовой куртке у Джэюна ровно один электрошокер (мало ли что понадобится на случай самообороны — подростки, не желающие, чтобы их ловили и везли домой, вполне могут вести себя агрессивно), а собственные шаги разносятся неимоверным эхо, и скорее рано чем поздно он услышит остальные, если вдруг таковые появятся на горизонте. Не думал уж следователь, что из него получился бы ещё и отличный предсказатель. Ноги отказывают тормозить, ведь, в соответствии со временем, в течении которого он уже шагал по этому тоннелю — выход вот-вот покажется на глаза. Однако вместо него, сопровождаемые свистом и странным лязгом, к которому, казалось бы, со всех сторон подключаются ещё и грубые шаги, наполняется всё пространство сзади и спереди. Юн всё-таки тормозит, завидев повернувшую из-за угла толпу молодых людей. Не пять, не восемь. Целая группа подростков, чем-то смахивающих на типичных яначи. Инстинктивно попятившись, Шим резко оборачивается назад. Он понятия не имеет, куда и зачем они направляются с боевым настроем, судя по их свистам и разносящемуся нарочно по округе шуму, но считает, что избежать каких-либо контактов с ними — самое правильное решение. Среди того столпотворения он явно не найдёт Сонхуна, ведь Пак не из тех, кто влезает в уличные драки и ищет себе приключений на пятую точку, он же наоборот избегает контактов с полицией, а эти вот выглядят так, будто только её приезда и ждут. Да, Шим из тех, кто подбирает слова и не разбрасывается матерщиной, но. Стоит только увидеть группу точно таких же размеров, но теперь не только спереди, а ещё и у себя за спиной, понимает — электрошокер в подобной ситуации Юн может разве что засунуть себе в… Путей отступления не остаётся, ведь две группы, явно настроенных не шибко дружелюбно, явно движутся друг на друга, тогда как Шиму не повезло оказаться в середине. Между ними. Казалось бы, непрозрачный, и все отлично видят Джэюна, выряженного, как подростка им под стать и возраст. Но никого, похоже, его присутствие не смущает: все слишком заняты разгоном и готовностью бить морды, так что мужчина лишь станет очередным в этом замесе. Юн, понимающий, что ему нужно что-то предпринять, но по-прежнему лишь крутящий головой туда и сюда в подступающей панике, пытается воззвать к присутствующим и завопить «подождите, дружища, можно я пройду мимо, пожалуйста, а вы продолжите без меня?..», но предложение слишком длинное как для того, что можно осмелиться проговорить в данной ситуации. — Стойте! — всё, что умудряется из себя выдавить, ведь Джэюн, даже если в среднем лет на двенадцать старше кучки хулиганов, никакой не волшебник Гэндальф, чьего «ты не пройдёшь» будет достаточно, чтобы кому-то что-то запретить. — Я! Подождите, я… «Выйду отсюда» Однако наступающая спереди толпа не тормозит — того же не делают и те люди, которые подносят несчастного Джэюна вслед за собой, как на волне. И, когда до столкновения двух огней остаётся всего ничего, а крепкая группа рослых парней не позволяет мужчине ни забиться вниз, ни оказаться раздавленным, чья-то рука хватает его за предплечье и оттягивает с такой силой, что Юн даже не может найти в себе достаточно порыва для сопротивления. Он прикусывает губу до расходящейся в её центре трещины и валится в соответствии с направлением, которое ему задают со стороны. Уводя не против толпы, а между её каплями. Почти что ударившийся головой, Шим крепко жмурится, врезаясь в углубление стены сбоку, а толпа тем временем проходит мимо. — Ты что, с ума сошёл? — слышится над ухом, и следователь наконец может понять, в чём дело, когда тот же голос, который звучал секунду назад, добирается до его рассудка с уточняющим: — Ты за каких? В смысле из каких? — Н…Ни за каких, — стремится не заикаться мужчина; не малый ребёнок, в конце концов. Хотя… Может именно им и надо прикинуться, чтобы выжить? — У меня, — пытается проморгаться и продолжить объяснения Шим, — у меня не было цели участвовать в этой драке, я просто… Пытался не попасться полиции. Не зря котелок варит — Юну приходится соображать на ходу. — Что? Не попасться полиции?.. — Слишком долго объяснять, — качает головой парень, и, наконец повернув голову обратно на сцепившуюся толпу, где, казалось бы, в борьбе не существует никаких правил и сегодняшняя ночь обязательно закончится чьей-нибудь смертью, его спаситель решает всё-таки довести спасение до конца. Действия говорят громче любых слов, потому как незнакомец в бомжатских лохмотьях буквально тянет Джэюна за шиворот, поднимая того над землёй, и, крича что-то из серии «продолжай держаться к стене так, как будто с ней сливаешься, как слизняк» — протаскивает его через остатки шумной подземки, где в эти минуты творится полное безобразие. Наружу они вываливаются как будто выпрыгнувшие из-под воды — жадно хватают воздух устами и оба падают на колени. Незнакомец просто усаживается на пятую точку и рассматривает кроны деревьев над своей головой, в то время как Джэюн изображает позу блюющей кошки, выгибая и обратно сгибая спину, пока упирается ладонями и заодно взглядом точно в асфальт — всё в попытке сопоставить: пронесло или ещё нет? А когда парень, сидевший подле, немного успокаивается, и, справившийся с задачей по спасению на отлично, решает оставить эту беду в лице Юна одного, растерянный Шим подкидывается. И, почти спотыкаясь о бордюр, продолжает неловко тащиться за подозрительным подростком в грязной одежде. До тех пор, пока, на этот раз не схватив за края рукава его сам, спрашивает: — У меня есть вопрос. — Что за вопросы, если ты не захотел отвечать на мой? — звучит чуть холодно, казалось бы, из-за обиды. Вряд ли на улице жалуют особо скрытных личностей, тогда как здесь либо каждый сам за себя, либо друзья за друзей. Джэюн не до конца понимает, можно ли выжить здесь одному, но, скорее всего — нет, поэтому существует чёткое разделение на своих и чужих. Ему нужно придумать что-то, чтобы поблагодарить этого человека за своё спасение и дать ему понять, что никакой он не следователь, да и вообще дружески настроен. Ложь ложью, а качественную актёрскую игру ещё никто не отменял. Да и благодарность не покажется поддельной, ибо всё прекратило походить на шутку, а превратилось в по-настоящему опасную ловушку, и Шим здорово прочувствовал это в момент, что находился между двух огней. — Ты имеешь в виду, почему я убегал от полиции? — пытается Юн прикинуться своим с помощью этой легенды, подозревая, что парень с выцветшими фиолетовыми волосами может много знать о происходящем — как о драке, так и об уличной жизни в Сочо. Скорее всего он — тоже один из сбежавших подростков в розыске. По крайней мере такое от него ощущение, однако, как готов поклясться не так перед ним, как перед самим собой, Джэюн не станет никому его выдавать, ведь цель в Сеуле у него одна — Сонхун. В прочие же дела других людей совать свой нос следователь не станет, ибо ему, как минимум, никто не заплатит за это «добро». — А это… Это немного личное, но я думаю, что смогу рассказать тебе, если подружимся. Вот и звучит что-то на манипуляторском языке. Мод «дружелюбный пёс» работает у Шима на отлично и никто, как правило, даже не замечает подвоха. И может на лице у этого парня, изредка оборачивающегося в сторону Джэюна, не прописаны все реакции до единой, тому факту, что он холодно не прошел мимо — Юну достаточно, чтобы понять, что за этого человека можно будет зацепиться. У следователя есть львиная доля дьявольского обояния и невинности во взгляде, из-за которой ему всегда с лёгкостью верит; жаль, что не поверил Сонхун, хотя в том случае Шиму просто не повезло с тем, что парень услышал его диалог на вахте и сразу же бросился бежать. Главное другое — теперь мужчина понимает, что не всё в его поисках потеряно, и можно не ограничиваться одной идеей сторожить входы кошивона. Всё связано. Нужно, выхватив ту самую нитку, всего лишь идти с ней в руках до конца, и может удастся дойти до клубка. Шиму повезло, что он оказался в этой подземке не один. — Ты случайно не знаешь, где я могу найти себе дом? — в надежде вопрошает Юн. — Дом? — хмурит брови бездомный парень. — У меня, конечно, есть для тебя парочка предложений, но я не уверен, что тебе они понравятся. А почему спрашиваешь? — Я… — сглотнув ком сомнений, Шим, решивший играть до конца, выпаливает, забив на то, что ему под тридцать: — Я сбежал от родителей и мне не к кому пойти. — Что, совсем-совсем нет никаких родственников? — Нет. Если бы и были, они бы все сдали меня обратно. — Случилось что-то прям… Серьёзное? — Даже представить себе не можешь, — качает головой Юн, включая все свои навыки внушения и фантазию. Легенду приходится придумывать на ходу, но. Зря, что ли, вырядился, как пацан? — Тогда у меня для тебя есть предложение. Но… Но там может быть ещё хуже, чем на улице. — Для меня… Хуже, чем на улице, не будет уже нигде, — качает головой следователь, беззаботно улыбаясь, и в этот момент в парне напротив что-то ёкает — отзывается давно знакомым чувством, которое способен разделить с ним не каждый, но так просто и резко озвучивает Юн. — Особенно после увиденного. Я вот совсем не боец, как ты уже понял. Поэтому веди меня, куда угодно. Пока ещё способный здраво соображать, Джэюн догоняет, как мог бы выйти на Сонхуна. Мегаполис — уже большая деревня, где каждого друг с другом разделит максимум восемь рукопожатий, и это было правило номер один. А правило номер два — так, само собой разумеющееся, ведь… Большой город делится на общины, а какая может быть ещё более узкой, чем… Место, где скрываются и пытаются помогать друг другу сбежавшие из дома подростки? — Как тебя зовут, кстати? — Хисын. А тебя? На улице самому по себе не выжить, как успел убедиться Джэюн, всего лишь на секунду натянув на себя чужую шкуру, и, раз Сонхуну удалось так долго скрываться, толком не засветившись ни в одном полицейском участке, так ещё и не вернувшись в свой кошивон — ему точно кто-то помогает. И вряд ли какой-нибудь «друг», ведь таковых в столице ему было взять неоткуда. Разве что если это друзья, раздобытые в процессе таком, в каком оказался Юн, познакомившись с Хисыном, это значит… Если последовать за ним — до цели останется всего ничего. — Джейк, — протягивает руку, чтобы крепко пожать, и дружелюбно улыбается следователь, — меня зовут Джейк. Так Шим, встретив Хисына, дающего наводку, и вступает в куда более опасное дело, чем поиск сбежавшего из Ёсу подростка. — У нас, к слову, есть парочка новеньких. Поискать среди них? Заселили недавно. — Все подростки? — От пятнадцати до двадцати, господин. — Передай список с именами. Спустя пару минут после «будет сделано» мужчина получает на руки список, в конце которого виднеется самое свежее, но там написано не «Пак Сонхун», которое он должен был увидеть, а… «Шим Джейк, семнадцать лет». В конце концов, даже если придётся зайти одной ногой в саму «систему», о которой доподлинно неизвестно, Юн сделает всё, чтобы найти Сонхуна и вернуть его родителем. Он же… Пообещал. Да и что может быть страшно ему, как взрослому человеку?
*
*
*
Чонвон ощущает, как во время сна его обнимают со спины. На дне желудка остаётся лёгкая тяжесть после второго бутерброда, который вроде и не был лишним, но как-то о себе решил напомнить перед провалом в сон. Во рту привкус зубной пасты, но всё-таки всё это неважно, когда на губах превозмогает привкус вторых губ, уже давно не перекрывающих кислород, а за приоткрытым балконом замирает вид на целый город, что вот-вот потонет в снегах. Главное, что ни в чём ближайшее время не светит потонуть Чонвону. Рядом с Чонсоном он дышит. Потому что Чонсоном и дышит. Простыни не успел постирать, но чистотой пахнет от хёна. Кажется, что будущее не имеет значения, пока он рядом. Ян лениво к нему поворачивается, и, ласково обхватывая его усталое лицо своими обеими ладонями, мягко водит по коже большими пальцами. — Ты хочешь поскорее усыпить меня, мм? — сонно хмыкает старший, заметно расслабляясь. Младший был уверен, что уснёт первее, но почему-то уступать старшему не хотелось. Что, если он проведёт всю ночь, измучанный бессонницей, а так и не разбудит Янвона, чтобы с ним поговорить? Пусть уж лучше уснут вдвоём. — Просто хочу прикоснуться, — качает головой Чонвон, чувствуя, как на него подтягивают одеяло, чтобы согреть. В его квартире всегда зверский холод и темнота, сохраняемая от зашторенного балкона — почти как на улице, и полы включаются только с приходом мерзляка-Сона, привыкшего распахивать все занавески. Здорово, если бы он находился здесь каждый день и уравновешивал привычки Чонвона своими противоположными. Чонвон чувствует, как его гладят по волосам и как медленно расслабляется собственное вечно напряжённое тело. Веки тяжелеют, и с задачей по усыплению старший справляется намного лучше него, потому что в итоге школьник проигрывает. Чонсон не лезет ни с чем лишним и не пытается снова расшевелить засыпающего шатена, а лишь, протянув руки, легонько прижимает его к себе; наконец Чонвон, не жмурясь, а мирно прикрыв глаза, может вдохнуть полные лёгкие, и в природном запахе его коже, такой чистой, такой родной, найти свой дом. Подобной безопасности Чонвон не ощущал ни с кем и никогда — да, в этом безусловное преобладание Чонсона над всеми, кто когда-либо участвовал в его жизни. Ощущения того, что, даже если хён будет не рядом, подросток будет защищён и обогрет, что он останется при деньгах и при связях. Что никто не вырвет его из этой квартиры первее Чонсона, и что никто не посмеет поступить с ним так же жестоко, как тётя Хисон, заперев и тем самым оставив ожидать печального финала. Даже если хён не подарит ему столько любви, сколько Чонвону нужно, даже если обидит его сам, он никогда не позволит кому-то другому приложить к своему котёночку руку. Ни в каком смысле. Мать, отец и сёстры никогда не были и не будут способны на подобную заботу. И этого человека он хотел бросить? И этого человека по-прежнему хочет, пока медленно засыпает в его объятиях. Может быть вместо того, чтобы убить собственные чувства, Чонвону просто нужно убить чонсонову жену?
