летом побеждает зелёный

настоящее время, 28 ноября 2019.

Больно. Словно все кости переломали. Воспоминания о подробностях вчерашнего дня свежи, но всё ещё кажутся выдумкой. Сонхун проводит основную часть своей бессознательности словно в другом мире, полном образов и красок — и там он живёт, продолжая поиск. Щелкает домофоном, пока Сону-хён играет в прятки. Становится для него задним фоном на задворках столь живой детской площадки — все кадры будто из прошлого. В тех дворах как и всегда цветёт акация, стены заборов покоцанные. Как на плёночном фотоаппарате — крутятся перед тобой едва ли понятным месивом, но ты не можешь разглядеть всего, пока не проявишь снимки. Снова тысячи поездов пытаются напрасно убаюкать Сонхуна, пока он едет от точки до точки, считая мысленно все гудки — почему-то в его сне номера Сону-хёна одинаково выучены наизусть. Хотя в начале своего пути он не знал ни старых, ни новых. И хён никогда не ловит сигнал, как будто он умер, как будто это его больше нет, а не Пака. Или Сонхун его окончательно потерял, забыв, что было вчера. Шаткий карточный домик в его снах рушится под ногами, разваливается и тонет, словно нелепое оригами, облитое одним литром слёз. В руках ничего не остаётся. Сону-хён часто читал ему перед сном, Сонхун помнит — его голосом разносится каждая новая остановка. Старший всегда любил листать страницы, но редко вникал в их суть. Сонхун всё пытается понять, пока он спит — какое за окном стоит время суток? Сейчас точно ночь. Хён, наверное, тоже, как и Сонхун, спит — ему крепко спится. И сердце не режет грудь. Но вот о каком сне идёт речь? Пак боится, что он исчез из тех самых дворов слишком рано — прежде, чем успел растопить своего Сону. Ничего за собой, кроме сожалений, не оставил. У подростка звенит в ушах, и складывется впечатление, что он переносится в тот самый день, когда только приехал в Сеул — с тех пор прошло не столь много времени. По сути, едва ли неделя с небольшим, а столько уже случилось. Может, привиделось, а он откроет глаза в точке, с которой начал? Потому что не было никакого Чонвона на вокзале, не было никакого Хангана, под которым они плыли, потому что не было никакого Ким Сону в сердце. Потому что не было и Сонхуна — никогда не рождалось. А что тогда было? Сонхун вот-вот очнётся, чтобы ответить себе на этот вопрос, только не уверен, в каком времени — и дне тоже. Если нет всего того, что он знал, то и его не было. Это вселяет странно призрачную надежду. Глаза пока ещё излишне липкие, чтобы их было возможно распахнуть — кто склеил их супер-клеем? Разве кровь, коей заплыли веки, словно их кто-то зашил, когда-нибудь была настолько липкой? На усилие увидеть мир вновь, очнувшись, словно требуется давление в тысячи тонн. Он понятия не имеет, сколько прошло с той драки. Но как только проснётся в день более удачный, чем предыдущий, с утра Пак начнёт искать будильник через тернии одеяла, и времени как обычно будет либо слишком много, либо слишком мало. Но когда его звон станет угрожать окончательно разодрать голову в клочья, Сонхун вспомнит: именно вчера в пьяной драке ему поломали всё лицо. Перед Сону-хёном обязательно будет безумно неловко, отчего захочется спрятаться где-то в терниях собственной куртки, чтобы он ничего не понял. Ах да, у Сонхуна же с собой только толстовка — а жаль. Прикрыться получится только капюшоном, чтобы хён ничего не узнал. Или он всё видел? — Сонхун. Значит, всё-таки знал. Всего один глаз медленно раскрывается, чтобы столкнуться с нависающим над собой лицом. И оно как никогда мило нутру — всем своим ликом, пускай и размытым; Сонхун может его узнать — по голосу, по тембру, по отзвуку тишины возле него, по звуку дыхания, что отбивается о соседние с его головой стены, даже если хён будет всегда молчать. Хрусталик ни в одном из зрачков Пака не способен сфокусироваться до конца, а второй глаз и вовсе опух до такой степени, что не открывается даже наполовину — веко заплывшее, и оттого сон ещё больше похож сам на себя. Как только теперь себя по частям собирать? Всё размыто. — Ты живой… — со странным тоном, едва ли похожим на облегчение, выдает старший, выдыхая, но не вдыхая следом. Греет мысль о том, что Сону-хён, наверное, очень испугался за Сонхуна. А значит — так и не сумел остаться к нему до конца равнодушным, как того хотел с самого начала. Сонхун хорошо помнит, как старший кричал тем мужчинам прекратить, и как, пытаясь поднять разбитую голову Пака с асфальта, держал её в своих руках, прося прийти в себя. — Тебе надо в больницу, — как будто Сону пытается как можно быстрее избавиться от него и всей той ответственности, что может свалиться на тридцатилетнего с приходом семнадцатилетнего. Правда, сейчас Сонхуну, особенно с его размытым обзором — всё больше кажется, что за одиннадцать лет внешность старшего толком не изменилась. Особенно в эти минуты, когда до мельчайших пикселей видно плохо, подросток может поклясться, что по состоянию перед ним такой же — ещё один подросток. С хрупкими плечами и маленьким скелетом, с пушистыми тусклыми волосами и. Такой же, как, к примеру, Чонвон. Сону-хён словно застыл во времени. — Не надо, хён, — с трудом крутит головой Сонхун. — Я хочу остаться с тобой, — Пак был бы дураком, если бы не воспользовался своим положением. Ему правда плохо, но это не удивительно после случившегося. — Со мной ты точно не останешься, если умрешь, к примеру, — задумывается Сону совсем не для вида, а перебирая варианты, — от ребра, проткнувшего лёгкое. — Думаешь, они у меня сломаны? — и, недолго подумав, уточняет: — Рёбра. — В лучшем случае, — качает головой воспитатель, боясь представить, насколько Сонхуну сейчас больно. А ему правда больно. Сонхун в общем-то не до конца понимает, где он находится, раз перед собой помимо Сону-хёна видит только потолок, трещины на котором просматриваются даже больным глазом. Потолок и какую-то серость, будто кроме как во время заката свет сюда не попадает. Но на улице точно день — окна не занавешены. А старший сидит перед ним, на краю кровати, на которой плашмя валяется подросток, пытаясь игнорировать стреляющую в голове боль. Интересно, у него нет сотрясения? — Где я тогда, если не в больнице, хён? — У меня дома. И почему, спрашивается? Как они к такому вообще пришли? Может, у Сонхуна ломит всё тело не оттого, что его избили ни то до полу смерти, ни то до полу жизни, а потому, что именно так ощущается оно — сильное похмелье? Он вроде как помнит, что вчера с Чонвоном они напились, как две свиньи, да и что было потом… Не то чтобы забыл. — Мне нельзя в больницу, — упрямится Пак. — Иначе меня заберут отсюда. — Тебя и должны… — Хён… Сону привык к тому, что в местах, в которых он вырос, как и в тех, в которых проживает свою жизнь — защищать друг друга не принято. Каждый сам за себя, а даже если и найдётся кто сердобольный, всё сойдётся на том, что спасать друг друга бессмысленно. Ты или кто-то ещё — оба тонете. И побей Сонхун тех мужчин, закончи победителем в драке, долгосрочного успеха всё равно бы не пришло, потому как появились бы новые клиенты, забывающие о границах. Хотя границ в этой профессии, по сути, не сыщешь — слишком уж они размыты. Несмотря на полную бессмысленность впутываться в проблемы из-за какого-то парня, которого уже не спасти — Сонхун всё равно впутался. Ким всё же тронут тем, что за него хотя бы попытались заступиться — вот и подобрал Сонхуна с середины дороги чисто по-человечески. За душой у подростка ни гроша — разбитое в мясо лицо и полностью порванная от трения об асфальт (его во всех смыслах слова «потрепало»), испачканная в крови толстовка. На таком даже денег, наверное, не заработаешь толком, так что любая выгода резко отпадает. Сону, иступленный взрослой жизнью, а оттого привыкший просчитывать наперёд и искать исключительно материальную выгоду, сам не может себе объяснить, почему забрал его. И не может признаться себе в том, что жалости было достаточно. — Они могли убить тебя, — вот, что ещё слышится по пробуждению, — неужели ты настолько сумасшедший, Пак Сонхун? — и сразу вызывает желание оспорить, но вряд ли мальчишка думал об этом, когда видел своего хёна в опасности. Тогда опасности для самого себя, понятное дело, не существовало. И чем всё закончилось? Огромные гематомы по всему телу, включая в лицо — никто не пытался его пожалеть и соблюдать рамки приличия: били и по животу, и по рёбрам, и даже по лицу. В результате синяки на обоих глазах, разбитые в мясо губы, стёртые, как об камень, скулы, как будто всем Сонхуном пытались прополировать разбитый до осколков асфальт. Шишки по лбу и просто чистое месиво — на месте некогда симпатичного молодого лика находится один сплошной разноцветный синяк. При взгляде на Сонхуна хочется плакать, но Сону сдерживается. Ему бы плакать о себе. Вчера Ким, нарушив главный из своих принципов, с которым привык идти по жизни — «не сопротивляться, иначе будет больнее» — вызвал полицию, побоявшись, что Сонхуна забьют до смерти. Тогда это казалось хуже идеи наступить себе на горло и попытаться воспротивиться, рискнуть, чего воспитатель никогда прежде не делал. В тот момент, словно не способный узнать сам себя, с отключенным мозгом Сону был готов схватиться за горлышко бутылки, и, разбив её о ближайший столб, начать угрожать мужчинам, лишь бы оттащить их от подростка, потому что кимовы крики больше не помогали, а что ещё можно сделать в таких ситуациях — неясно. Он даже взглядом нашёл одну из подходящих стекляшек в горе мусора, где-то сбоку — дотянуться было возможно, но, к счастью, полиция успела появиться на горизонте и спугнуть группу из пяти мужчин быстрее, чем Сону пришлось влезать в проблемы куда более серьёзные, чем просто проституция и наркотики. Да, такие есть — то же убийство, даже если использовал оружие в виде битой стеклянной боклажки из первой попавшейся на глаза мусорки, как самозащиту. Ким Сону, пережившему в этой жизни практически всё, не хватало только провести свои последние годы молодости в тюрьму. Он почти сделал это, но. К счастью, всё обошлось. Если случившееся, конечно, можно подогнать под группу «порядок» хотя бы примерно. У сдавшихся на время мужчин, конечно, есть подельники в правоохранительных органах, но с патрулём лучше не шутить, потому что никогда не знаешь, на кого попадёшь, а лишних проблем на ночь глядя не хочется. Хвала всем, кого Сону только знает, что та ночь в принципе закончилась, уступив место утру без дополнительных происшествий — пускай пришлось по возвращению домой, задраившись на все замки, пытаться реанимировать Сонхуна. Понять, жив ли этот глупейший ребёнок, не способный соразмерять свои возможности с реальными бандитами, вообще. — Это — единственная причина, по которой тебе удалось выжить, — объясняет Сону, не уточняя, как именно дотащил парня до дома. Киму буквально пришлось тащить бессознательного, изувеченного подростка на себе. А затем наматывать на его разбитую голову, с которой текло всю ту дорогу, что Ким его волок — бинтами. Пытаться обеззаразить раны на лице и на теле. В этом плане Сонхуну повезло, что он был без сознания, потому что печь должно было жутко, но рано радоваться и поздравлять его — повторять процедуру с обработкой ран придётся минимум несколько раз. Например, сейчас. В нормальное время и будучи в своём уме Сону бы так ни за что и никогда не сделал, веря, что каждый должен быть за себя — не спас бы подростка, который прежде был ему никем, а в миг стал не больше, чем коллегой, но вид Сонхуна, как и осознание того, что, оставшись на той улице под одиноким жёлтым фонарём, он просто умрёт… Но Сонхун нарушил правило улиц первым. И тем самым не позволил Сону гнуть свою линию до конца. Вот так он и позволил Паку оказаться у себя дома, проснуться здесь, чтобы заснуть спустя день ещё раз. И ещё. — Мне нужно идти к себе домой, да?.. — едва ли разборчиво твердит Сонхун. Чудо, что ему не выбили все зубы. Сону и так приходилось подкидываться посреди ночи, постоянно следя за тем, чтобы Сонхун не захлебнулся собственной кровью или блювотиной — выпитый накануне алкоголь не делал ситуацию ничуть лучше. — Если в больницу не хочешь — я не могу тебя заставить. — Не хочу. — Тогда ты можешь остаться здесь, — качает головой Ким, — сомневаюсь, что далеко уйдёшь в таком виде. — Я сильно плохо выгляжу, да, хён? — Хуже, чем ты можешь себе представить. У Сонхуна на полголовы повязка, потому что Сону пытался помочь его разбитой об асфальт голове. Всё лицо в подсушенных ранках, потекшая мазь на гематомах, когда пора наносить уже новый слой. Это Ким и спешит сделать, принося с собой какие-то вымоченные тряпки с отвратительным запахом. — Это что такое?.. — Антисептик для ран. Сонхун только молча кивает, хотя в первые секунды по его едва ли различимому выражению лица можно было понять, что терпеть жжение — последнее, чего ему захочется в данный момент. Но ужасно пекучий раствор, к счастью, предназначен не для лица — для костяшек. Их Сону вчера не сумел обработать, будучи полностью отвлечён на попытки спасти чужую голову от образования ещё большей трещины; уронить Сонхуна на ступеньках было проще простого, учитывая, что он висел в руках обмякший, как пугало, но при этом весил всё-таки прилично больше воспитателя. Ему повезло в том, что Сону никогда не был вороной и не смог бы его испугаться, завидев в поле, даже если это поле оказалось пустынным двором. Судя по состоянию, Сонхун теперь напугает не только ворон, но почему-то на такого него Киму смотреть немного проще — как будто перед ним другой человек. Не тот, что пытался вернуться под крыло к своему хёну, а тот, кто стремился его защитить. И когда и без того сидевший на краю кровати Сону нагибается ближе, чтобы вытереть запекшиеся раны на костяшках — он обхватывает руку подростка своими пальцами, словно даёт Сонхуну куда больше возможностей, чем у него был раньше. Позаботиться о старшем в ответ даже самому будучи раненным. Нащупывая вторую руку Сону где-то над прохладным одеялом, Сонхун старается дотянуться к ней из последних сил — первый день после пробуждения в таком мордобое даётся непросто; и в движениях, и во взглядах, потому что тело Сонхуна едва ли слушается. — Хён, пока я буду с тобой… — с необъяснимой уверенностью твердит подросток, словно пересчитывает заплывшими от гематом глазами количество проколов на венах старшего; помогает себе задрать края его рубашки почти до локтей, чтобы увидеть тот участок кожи, что прежде уже показывался ему сам. И ткань послушно мнётся, являя весь ужас. —…Они не придут сюда. Тогда ты… Ты больше не будешь делать этого? Сону не знает, как ему ответить — не ему выбирать, что будет дальше. Подросток, тем не менее, забывая обо всём — тянется ближе, как слепой в прямом смысле слова котенок (вернётся ли к нему нормальное зрение, каким оно было прежде?.. Сонхун уже ничего не знает), без возможности встать, но приближая к своим губам обхваченную ладонь Сону первой — видно, как сонхуновы разбитые в кровь пальцы сжимают кимову кисть. И как Пак целует его исколотые руки не менее покалеченными губами, разорванными об собственные зубы, которые не успел сцепить во время ударов — не внимая боли, а будучи ведом только чувством, проходит километры покорёженных иголками вен, моля больше не делать того, что Сону был вынужден раньше. Потому что теперь такой необходимости не будет. Сонхун хочет, чтобы хён утопился в нём и его любви, а не в наркотиках. И на месте синевы он, сам того не понимая, оставляет собственную кровь, что находит новые открывающиеся дороги, чтобы покинуть измученное тело. Губа снова трещит. На реках синих вен появляются красные разводы. Сону-хён спешит отстранить руку, чтобы не сделать ещё хуже. На Сонхуна смотреть почти невыносимо. — Иногда они сами накачивают меня, — признаётся Ким в том, как докатился до веществ. — Изначально это была не моя инициатива, не моё решение… В первый день работы получилось подвергнуться этому с чужих рук, потому что клиентам сказали, мол, я неопытный. А потом… Потом как-то выработалось привыкание, и я начал сам… Тоже… — Сону тяжело вздыхает, и делает только один вывод: — Я говорил тебе, что зря ты полез туда. — Почему?.. — из всего Сонхун слышит только про драку, о которой, каким бы плачевным ни был бы финал, не жалеет. Он защищал своё. Своего Сону. — Не говори, что тебе не было страшно. — Дело не в этом, — отрицательно крутит головой Ким, и Хун, к сожалению, по-прежнему не может разглядеть выражения его лица — видит лишь размытые черты и дрожащую полоску наверняка сухих губ; по крайней мере их на лице хёна запомнил такими, — а в том, что они обязательно вернутся. Понимаешь? Просто теперь ещё более злыми. Так бы я перетерпел меньшее, а теперь придётся большее. — Прости, — отворачивается от него Хун. — Ты можешь прогнать меня. Но до тех пор я буду защищать тебя. Они ничего не сделают тебе, слышишь? «Тебе семнадцать, Сонхун. Открой глаза — мир не будет вертеться так, как ты его запустишь», — этого старший не произносит. Потому что это подросток, наверное, будет держать дверь его квартиры своим телом, лишь бы никто посторонний её больше не открыл. Сону не уверен, что не хочет, чтобы так было. — Потом обязательно прогоню, — поэтому обещает только это, называя какое-то мистическое «потом», из-за которого Сонхуну начинает хотеться выздоравливать как можно дольше, чтобы здесь задержаться. — А в таком виде тебе, — поняв, что не подберёт слов, Сону решает не уточнять, — тебе лучше просто лежать, пока не станет легче. Никаких больше драк, иначе добьют и без того разбитое… — На мне заживёт, как на собаке. — Это ты так думаешь. И почему-то этот момент видится как никогда подходящим, потому что старший сидит перед Сонхуном по своему желанию, а не потому, что Пак за ним гоняется. Так почему бы не попытаться вывести его на разговор посерьёзнее? — Сону-хён. — Мм? — Тогда, до тех пор… Мог бы ты ответить мне? — Что? — Та авария… — и тембр его сразу же меняется, потому и Сону сходу поймёт, о чём речь. — Ты сказал, что чувствовал вину из-за того, что в ней были виноваты твои родственники. — И что? Я же сказал, что свою вину… «Уже преодолел» — Дело же не в чувстве вины, да? — едва ли шевелит губами Хун, пытаясь снова нащупать его руку, лежащую подле своей на простыне, но перед глазами начинает двоиться, отчего теперь он не может попасть с первого раза даже на неё. И всё же Сонхуну удаётся дотянуться — так Пак и касается мизинца Кима лишь кончиком своего указательного. Ласково, мягко. Просто затем, чтобы хотя бы сохранить соприкосновение кожи об кожу, словно именно так, маленькими грозовыми и электрическими волнами, Хун сможет передать всё сказанное лучше — от ушей прямо к сердцу. — Твоей вины там быть не может, я уверен, так причём здесь это чувство? Не виноваты даже водители — это просто трагедия. — Они были пьяными. — Может и они, но не ты, хён. Я думаю, что дело не в своеобразном восприятии, — настаивает Сонхун, не обращая внимания на свои слипшиеся от пота, крови и грязи волосы, лезущие в глаза, — а в том, что ты мне чего-то не договариваешь. — Сонхун… — но Ким не успевает возразить, наверное, потому, что не умудряется придумать, что сказать, чтобы подросток ему поверил. — Раньше я специально искал газеты с заголовками о «целой семье», из-за того, что меня интересовали только мои родные, я был зациклен на поиске информации о том, что случилось с ними. Но не так давно я прочитал статьи про вторую сторону аварии, — пытается объяснить Сонхун прежде, чем Сону, который, на удивление, смотрит точно на него во время диалога, не отводя глаз, найдёт отговорку, — про ту ситуацию целиком, потому что она касается и меня тоже. Это и моё дело, понимаешь? — поэтому Сону-хён и не сможет велеть Паку, чья семья погибла в той страшной аварии на автобане Кёнгидо, не совать свой нос в чужое. — И там было написано, — поджимает губы Хун, вспоминая слова Чонвона, — что в машине с твоей стороны был годовалый ребёнок. Такой же, как я. Чонвон, говоря на реке Хан о том, как несправедливо СМИ уделяют внимание лишь детям, был прав — потому что Сонхуну не составило труда, покопавшись, даже найти его имя. «Ким Сонхо — на момент смерти год и три месяца». — Это же был твой брат? — спрашивает Сонхун напрямую. — Дело не в чувстве вины, а в тоске, я прав? К аварии ты был не причём, чтобы брать на себя ответственность и выбирать меня из сотни других в приюте. Но тоска продолжала тебя мучить, потому что, как и я, ты остался один — только вот в осознанном возрасте, а это гораздо хуже. — Я же говорил, что наткнулся на тебя случайно и узнал, кто ты, уже потом… — Это неважно. А затем Сону только молчит. И именно поэтому Сонхун может продолжить — пусть медленно, едва ли шевелящимися губами, ноющими от увеличивающихся в сухости и постоянном шевелении трещин, но чуть более смело: — Я напоминал тебе его, верно? Ты хотел быть ближе к нему, поэтому был ближе ко мне. Дело не в том, чей я сын и перед кем ты якобы виноват, а в том, как выглядел и на кого был похож. Потому что с тем погибшим мальчиком мы были почти одного возраста. Да, хён? — переспрашивает подросток, обращая к сидящему на койке Сону глаза, и последнее слово, как он сам чувствует, ударяет по воспитателю гораздо сильнее, чем когда-либо прежде. Никогда ещё старший не внимал их диалог так, как внемлет в эту минуту. Сонхуну всё-таки удалось чем-то его зацепить, а значит он — на правильном пути, — и сейчас ему бы тоже было около семнадцати. Ты заметил нашу схожесть ещё в момент, когда впервые пришел в тот приют и увидел меня в кроватке, и пусть да, это была случайность — её тебе оказалось достаточно, чтобы за меня зацепиться. Потому что ты тоже, хён, нуждался во мне, как я в тебе. Мы же с тем мальчиком ничем не отличались, верно? Когда Пак говорит, всё его лицо продолжает болеть, словно через силу двигающаяся, засохшая кровяная маска. Сону, наблюдающему за его стараниями и преодолением дискомфорта при шевелении ртом, пришла пора шевелить и своим: признаваться во всём, как есть — дальше тянуть некуда. — Если я умру, я заберу этот секрет с собой в могилу, так что можешь не переживать, — обещает Сонхун. — Прошу, скажи мне правду. — Это не мой брат, — говорит Сону так убедительно, что Пак почти верит в то, что ему пришла пора сдаться, но затем, когда старший продолжает… — Это был мой… Сону прикусывает губу почти что до крови, и замолкает. Кто тогда? Племянник? Двоюродный? Крестник? Или же… Потрескавшийся потолок. Мятые простыни, испачканные в крови. Разбитая кем-то другим, из предыдущих жильцов, кухня. Воющий в ставнях поздненоябрьский, утренний ветер. Рассветная дымка, не рассеявшаяся за окном. Полумрак непроникающего в комнату света. Трещины на окнах и в потолке. Хун, сам извалявшийся в грязи, не способный даже принять душ от того, что в первые дни раны будет нарывать не по-детски. Всё в округе проваливается в полную тишину, словно прислушивается к истории Сону — тянет уши прямо к его губам, чтобы не пропустить ни слова, включая главное: — Сын. Погибший во второй машине малыш — не его брат, а ребёнок. — Как?.. — едва ли открывает рот Пак, зазря пытаясь подняться. Телу всё ещё настолько больно, что он не уверен, что способен не спутать моральное страдание с физическим. Хочется снова просто взять и провалиться в сон, чтобы уйти от всего этого, но он не сможет, потому что хочет дослушать Сону-хёна до конца. Раз он уже начал говорить. — На последнем году средней школы у меня была девушка, — Сону говорит об этом с таким тоном, как будто рассказывает о том, как прошёл его день: как сходил в магазин за молоком и случайно купил прокисшее. Как искал любимый порошок для стирки, но взял тот, что по скидке. Как высматривал на прилавках фрукты, какие попадутся в руки, а в итоге купил овощи на суп, который сварил бы на неделю, а съел бы только один раз и вылил. Спокойно, буднично, словно ничего не случилось. — Одноклассница. Нам было по пятнадцать, может, — с трудом припоминает Сону. — Мотели было и есть запрещено снимать подросткам, но у неё с собой были поддельные документы, поэтому мы ходили только в те, в которых не было работников — там стояли только автоматы, в которые сдавали айди-карты до следующего дня. И зачем он рассказывает это в таких подробностях? — можно было бы подумать и так, но Сонхун хотел бы послушать. От и до, без пробелов и пропусков. О том, как Сону-хён жил до их встречи и после неё, потому что с каждым новым словом подросток всё больше узнает о том, сколько всего не знает о главном человеке в своей жизни. Как минимум потому, что они с Кимом были связаны с самого начала — и нужны друг другу в одинаковой степени. Всегда. Так было и будет — этого ничем и никем не изменишь: ни работой Кима, ни его болью, ни трещинами на сердце, напоминающими узоры тех, что в стенах — будто кто-то оставил слепок. Но собой Сонхун оставит куда больший отпечаток, чтобы перекрыть всё плохое. Пак мог бы удивиться, испугаться и отстраниться тому факту, что его воспитатель, всё-таки, когда-то был отцом. А бывают ли ими в прошлом? Но Сонхун не сможет. Если у Сону был ребенок, который уже давно мёртв — какая разница переживать об этом сегодня? В плане, ставить на нём крест, как на ставшем отцом в подростковые годы. Это время прошло, а у Сону даже никого с тех пор не осталось. Куда больнее думать о том, что он пережил — прежде, чем встретил Сонхуна, и после. Перед их расставанием на долгие одиннадцать лет и повторной встречей. — Поначалу всё шло обычно. Я не уверен, что мне нравилось проводить с ней время там, но в те годы я особо не задумывался, чем хочу заняться. Мне просто не хотелось быть дома, — и у Сону-хёна всё начиналось, как у обыкновенного подростка: многие в его годы занимаются теми же вещами, заводят девушек и сбегают из дома. Пятнадцать — не так уж и рано для мальчиков. Сам Сонхун ушёл от этого возраста лишь на два года, так что не ему судить, но в этой ситуации очевидно, что его воспитателю по молодости просто не повезло. Сону с его девушкой попали в меньшинство — тот самый жалкий процент. — Наверное, дальше можно не продолжать, чтобы понять, чем всё закончилось, но от ребёнка не отказались. — А чем?.. — Сначала всё было нормально, но мы, похоже, не были достаточно осторожны, — единственное, в подробности чего Ким пытается не вдаваться, опуская глаза и отдаляя свою руку от сонхуновой, чтобы найти покой в попытке перебирать собственные пальцы, а не просто мять простынь и чужую и без того нарывающую ранами ладонь, которую едва ли успевает перебинтовать тонким слоем. — Ты любил её? — разрезает воздух, и непонятно к чьему облегчению ответом на это служит: — Не думаю, — отрицательно, едва ли заметно крутит головой Сону, — я хотел её полюбить, когда выяснилось, что у нас будет ребёнок, но не успел. — Не успел?.. — Её родители настояли на том, что не станут делать подпольный аборт, потому что в те годы они были нелегальны, — продолжает Ким. — Но роды прошли нелегко. Она не смогла выжить, поэтому пытаться полюбить мне было уже некого, а ребёнок остался на мою семью, — с момента смерти одноклассницы, с которой их разделяли малосерьёзные отношения и свойственные подросткам постельные игры, Сону мало что помнит. — Я едва ли припомню её имя и точно не вспомню лица, — хотя прошло чуть меньше двадцати лет. Сонхуну страшно представить, каково это — когда одна трагедия перетекает в другую. А воспоминания о том, что когда-то было частью твоей жизни, выцветают. — О ребёнке, мне кажется, я помню чуть больше, — нечитаемыми глазами продолжает Сону, — имя точно, хотя его ему давал не я, и моего мнения никто не спрашивал. Он, честно, мне нравился, — пожимает плечами мужчина, как будто говорит о собственном сыне, не дожившем даже до двух лет, как о каком-то двором друге, потому что никогда по-настоящему серьёзно подростки не относились к детям. Но сам факт, что он относился к нему хорошо… — Сам не знаю, почему. Он был милым. Мы с ним изредка гуляли. С коляской. Речь становится всё менее содержательной и короткой в предложениях, казалось бы, оттого, что Сону сложно об этом говорить. По его лицу не скажешь, не прочитаешь подробностей, но по голосу слышно, и видно по медленно дотухающим глазам. — Все думали, что я его брат. Что просто хороший брат, — отводит пока ещё сухие глаза Ким: ему самому кажется, что нутро ничего не испытывает при разговорах об этом, хотя язык заплетается и по груди словно разливается средство для наркоза, которое используют во время операций, чтобы притупить не только боль, но и все чувства по типу осязания — Сону столбенеет, как после жесткого посттравматического расстройства, а не наплевательски забывает обо всём случившемся. Организм изо всех сил пытается защититься, отключая простейшие из реакций, чтобы не умереть от банальной тоски, потому что за время жизни деть её в таком количестве попросту некуда — некому передать даже простым разговором, а Сону и то, всё время молчит. Ему всегда было проще так. Нет ничего страшнее, чем честно признаться себе в том, что трагедия заняла крупный кусок твоей жизни, что твоя жизнь в принципе состоит из неё, как тело из воды — на сколько-то там десятков процентов. Ах да, на семьдесят. У Сону тогда больше, — но в какой-то момент мне даже перестало хотеться молчать. Как-то захотел поправлять бабушек во дворе, говоря, что я, на самом деле, папа. Но мои родные были против огласки. Боялись чувства стыда. Я помню, что успел свыкнуться с мыслью, что стал отцом в шестнадцать. Привык к нему, — не к чувству, а к ребёнку. Ким словно нарочно пытается избегать имени мальчика. — А потом случилась та авария — родители ехали с ним к дальним родственникам, но почему-то решили выпить не на месте, а перед отбытием. От скуки, наверное. Они часто так делали. Голос все тускнеет, теряя свои цвета. Но сказанного, чтобы понять, почему после того, как бросил школу и остатки своей семьи, отказавшись от опекунства — Сону пришёл именно в дом малютки, сам будучи от роду семнадцати лет. После смерти Сонхо он почувствовал что-то, чего как будто бы никогда не должен был. Дыра в его груди появилась будто бы отдельно от самого тела — и сожрала и без того отсутствующее счастье. Его взлетную полосу и посадочное поле. В семнадцать лет мальчику подростку не свойственно иметь родительские инстинкты и увлекаться чем-то, кроме компьютерных игр и гулянок с друзьями погодками. Но среди всех после смерти ребёнка Сону тянуло, почему-то, не в противоположную сторону, не к написанной ему по годам свободе, звучащей на языке иррационального облегчения, — а именно к детям. Словно, окружив себя ими, он мог заполнить пустоту, которая была ему не предназначена. Отдать ту заботу, которая появилась не своевременно и негаданно, кому-нибудь ещё. Потому что накопилась, а Сону не смог отдать Сонхо то тепло, что у него уже было. В этом-то и была вся трагедия. Не по возрасту, не по силам. Сону столкнулся с непомерным обстоятельством, а Сонхун просто оказался рядом. Будучи невыносимо похож на то, чего не хватало. Так Сонхун и думал. Обыкновенный мальчик подросток не мог заботиться о нём, попав в дом малютки, так. Прижимая к своему сердцу, нося на руках вдоль узких улочек спального района Сочо, по склонам и подворотням, пряча от солнца и от дождя, жертвуя шоколад и свой последний приём пищи. Сонхун слишком хорошо помнит всю ту любовь, которая, должно быть, причиняла Сону-хёну только боль, — в первую очередь воспоминаниями о невозвратном прошлом, о ребёнке, которого он снова увидел в Сонхуне. Любо (ль)вь. Сону относился к нему так. Как родитель. А им он, оказывается, и являлся всё то время — пускай многое осталось в прошлом, Сонхун всё ещё здесь. Самый живой из списка того, что когда-либо было дорого Киму. Если вообще не единственный. Все дети в доме малютки бесспорно были очаровательными, однако такого светлого ангелочка, как Сонхун, не было больше нигде — ни в одной точке мира. Сону никогда не смотрел на него как-то неправильно — скорее видел частичку чего-то, что ему было по судьбе написано потерять. Так уж сложилось, что в этом они с Сонхуном сошлись, оба как пострадавшие — так и жили плечом к плечу столько лет. Будучи друг другу больше, чем просто воспитатель и воспитанник приюта — настоящей семьёй, но почему-то даже после этого Сону-хён способен спрашивать что-то наподобие: — Почему ты сделал это? — имея в виду непонимание того, почему Сонхун влез в драку, в которой у него не было шансов; результат — на лицо. На нём не осталось живого места. Воспитатель, пытаясь перевести тему, поистине считает, что воспоминания стираются с возрастом, или что события теряют свою яркость и важность всё сильнее, когда становятся дальше от настоящего? Что ж, не для Сонхуна с его хорошей памятью. — Помнишь, как мы обещали друг другу, что если не найдём никого себе к старости, то останемся вдвоём? — Сонхун и сам хорош в том, чтобы переводить стрелки. Особенно в момент, когда понимает, что их связь ещё более глубокая, чем ему казалось прежде. И что сам себе он не лгал, когда считал, что готов оставаться с Сону-хёном в любом виде — лишь бы рядом. Хоть ребёнка, хоть младшего брата, хоть спасателя, хоть жертвы, хоть любовника. Как угодно. — Но состариться мы ещё не успели, а я уже никого не желаю искать. Не подскажешь, как теперь быть, Сону-хён? — Никак, — хладнокровно пожимает плечами Сону. — Не все обещания, которые дают сообща, способны сдержаться. — И тебе будет не жаль просто так от меня отказаться? Того ли ты хотел все те годы назад? — Может быть, тогда мне было бы жаль, — часто моргает Сону, собираясь с мыслями, пока пытается разделить ложь от истины, как мог бы делить, перебирая настоящие и искусственные цветы. — Но если тебе будет проще думать о случившихся со мной переменах, то можешь считать, что моё новое сердце — из пластика. А оно не способно начать биться быстрее, как и любить. Сонхун ничего на это не отвечает. Такого Сону-хёна можно переубедить только действиями. Младшему даже жаль, что он не может заглянуть в глубину зрачков воспитателя своими заплывшими глазами — увидеть там что-то кроме представленного пластика, потому что Сону абсолютно точно говорит не полную правду. Его защита — тысячи нарощенных сверху слоёв огрубелой кожи. Но ведь за ней по-прежнему есть что-то другое. Сонхун всё задавался вопросом, почему за столько лет хён так и не произвёл успешной попытки покончить с собой, но это доказывает лишь одно. У него есть стремление жить. Не видно за красотой такой блестящей обертки, радужной и цветной, но стоит лишь присмотреться — его взгляд, он такой родной. Но хён выпускает иголки и тянет вниз за собой. Разбивается на осколки, чтобы вновь собрать себя по частям. Сону знает, чего он хочет, но прячется по сетям. Движется по инерции, чтобы совсем не остыть, ведь то самое пластиковое сердце не умеет любить. Но ничего. По тёмным переулкам побитый жизнью Сонхун нежно спрячет, пронесёт все пластиковые цветы — они уже не завянут, стоя в прозрачной вазе. Сонхун навсегда закроет свои оба глаза на все те кимовы изъяны, что больше в него не влазят.

***

29 ноября.

— Чего пришёл? — доносится немного хриплый с непривычки к новой марке сигарет голос. Недавно он начал использовать новую линию, и, признаться, на кончике языке ощущается мерзковатая горечь. Но она, пожалуй, хорошо подходит этому месту. — Опять проблемы с полицией? Хм… А мне казалось, что я всё уладил, — косится он в сторону телефонной книжки, в которую переписаны все номера влиятельных лиц, с которым у мужчины связи. Даже если потеряется его телефон вместе со всеми теми контактами — настоящий клад с золотом будет дублирован в как минимум нескольких блокнотах. И при необходимости один единственный звонок решит любую проблему. Правда, до такого лучше не доводить. — Нет, полиция как и всегда махнула на нас рукой, — отчитывается зашедший в кабинет с приглушённым светом мужчина. — Просто Ким Сону наотрез отказывается работать, господин. Кабинет полнится дымом, выглядя не шибко дорого и роскошно — скорее напоминает собой плюс минус прилично оделанное подвальное помещение с херовой вентиляцией. Потому что никуда марево от сигарет, застилающее глаза, не девается. Однако и главарь не спешит прекращать курить — он, хмурясь при виде своего подельника, стоящего ближе к входной двери, хмурится, выдыхая прямо перед собой, через сложенные в трубочки губы. От этого вокруг его рта становится только больше морщинок. — Что значит отказывается? — спрашивает он, когда немного успокаивается. Сону последнее время всё больше раздражает. Неужели забыл, на каких птичьих правах здесь находится? О, даже не на птичьих. Ему скорее повезло куда больше, чем всем остальным вместе взятым приемникам этого дома. У него, в отличие от всех остальных молодых и подростков, есть покровитель. Сутенёр с Сону изначально был на короткой ноге. Глупо, однако, называть мужчину в официальном костюме сутенёром, когда он — просто разновидность бандита. Главарь курирует почти все самые крупные точки в Кёнгидо, включая Сеул и ещё несколько городов по типу Ыйджонбу и Пхаджу. А там, где стоит не он — всё равно находятся люди, которые перекликаются с их агентством, поэтому, если и произойдут какие-то проблемы, их всегда можно будет решить через общих знакомых — все точки до единой связаны и в конце концов сходятся на нём, как на главном пересечении; не считая того факта, что крупные корма приходится сдавать своей поддержке — мафия и более серьёзные бандиты с помощью переговоров помогают налаживать связи с полицией и прокурорами, чтобы те закрывали глаза на трафик. Щупальца их организации тянутся как минимум от начала и до конца Кореи, так что Ким Сону будет некуда убежать, даже если он сильно-сильно того захочет. Отсюда незамеченным он просто не выедет. Вот только захотеть — та ещё проблема. Разве за последние годы Ким Сону хоть чего-нибудь хотел в этой жизни? Этим он поначалу и был удобным, но что-то удобство продлилось недолго. — Кажется, у него появился любовник, — с опаской объясняет кипящие подробности бугай. Да ну. Вот это умора. — И как ты пришёл к таким выводам? — вскидывает бровью мужчина, не до конца веря в сказанное. — Прям любовник? Не просто смазливый клиент? Мужчина, поворачиваясь вместе с креслом, не вздыхает и никак не выражает расстроенности, сохраняя чуть устрашающий холод. Он всегда был таким, но его скорее уважали, чем боялись — по крайней мере те, что были поумнее. Потому что когда ты делаешь всё по правилам этого мира — зазря уши тебе отрывать не будут. Так уж получается, что его работники редко появляются в этом кабинете, потому что бежать к нему по каждой мелочи — плохая затея. Как и попытки отвлечь от бумажной волокиты — то, к чему лучше не обращаться, чтобы лишний раз не попадаться на глаза главе. Он вроде как не колотит своих сотрудников направо и налево, но, всё же, учитывая, что их бизнес относится к крайне нелегальному, шутить с людьми, напрямую связанным с бандитами — нет никакого желания. Куда ни ступи — везде изобилие. Наркотрафик, торговля людьми, проституция. Порой даже разбор на органы и дальнейшая продажа — там уж как карта ляжет. Миллиарды долларов — обеспечено. — Недавно пять клиентов хотели щедро ему заплатить, но сначала Сону отказывался, а потом… Вовсе пришёл какой-то парень, который влез в драку. — Молодой? — угадывает мужчина, вращая в правой руке дорогую ручку, похоже, специально изготовленную под заказ. — Очень?.. — с сомнением в голосе пытается ответить на столь размытый вопрос прихвостень мужчины. Сюда коллеги приходят только в случае, если какая-то проблема сильно обострилась, и решить её самостоятельно или без обсуждения с главой кажется невозможной задачей. Мужчина сразу же понял, что наступил такой момент, поэтому с момента раздавшегося в дверь стука у главаря уже над головой сгустилась туча. — Думаю, что он просто устал, и это вскоре пройдёт. Захотел развлечься с кем-то своего возраста, с кем не бывает? — Нет, господин, я имею в виду, его любовник, по всей видимости… Очень молодой. Если это по-настоящему любовник, не просто тот, кто трахает раз в неделю, а тот, что от слова «любовь», то дела Ким Сону плохи. Всё серьёзно. Потому что рано или поздно он захочет уйти, чтобы быть только с тем человеком. Прекратит нормально работать, начнёт брезговать клиентами и отказывать им в том же минете. А из этого места его никто никуда не отпустит. — Сколько? — Не знаю, но он не шибко похож на совершеннолетнего, — немного поразмыслив мозгами, падаван добавляет. — Может, один из наших работников? Слышал недавно что-то такое. Иначе как они с Сону ещё могли познакомиться, если его дом бордель и наркопритон в одном флаконе, а никуда в свободное время он больше не ходит? Понять не могу… — отводит глаза главарь, вздыхая. — Я был уверен, что мне известно о каждом его шаге. Ещё этих проблем не хватало, у него и так несколько переговоров на носу. — Сомневаюсь, — с переживанием хмурится подчинённый, — если он из наших людей, мы должны преподать ему урок, как вести себя с клиентами. Главарь появляется здесь не каждый день, потому как должен контролировать слишком много вещей как для того, кто сутки напролёт сидит в кресле и прожигает часы. Работа сутенёра куда более активная, чем может показаться — периодически приходится ездить на точки и контролировать других своих коллег. — Нам поставить его на место? — и специально спрашивает разрешения. — Не спеши. Я поговорю с Сону, и скоро он сам встанет, — обещает босс. — Но на всякий случай хотелось бы посмотреть, что у него там за любовник. Он хорошо помнит Ким Сону, как того, кто работает в полсилы, как если бы находясь в обыкновенном офисе постоянно просил отгулы. Но на расхлябанность Кима главарь всегда щедро закрывал глаза, как минимум потому, что их друг с другом связывало общее прошлое и много лет позади — знакомства, они такие. Благодаря сутенёру Ким попал в это место. Его же благами отсюда ни за что не уйдёт. — У нас, к слову, есть парочка новеньких. Поискать среди них? — Серьёзно? — Да, заселили недавно. — Все подростки? — От пятнадцати до двадцати, господин. — Передай список с именами. Спустя пару минут после «будет сделано» мужчина получает на руки список, в конце которого виднеется самое свежее, но там написано не «Пак Сонхун», которое он должен был увидеть, а… «Шим Джейк, семнадцать лет»

***

30 ноября.

В последний день ноября Сону покупает Сонхуну куртку гораздо теплее порванной толстовки. Не гоже в такое время года носить то тонкое тряпье, что было на нём. Старший уверен, что вот-вот пойдёт первый снег, и мечта Пака, в которой он даже не успел никому признаться — даже самому себе — поспешно исполнится. Потому что он встретит столь важный день с ним. С хёном. Интересно, как там мама с папой? Сильно переживают, пока его ищут? Джэюн ведь ещё не скоро набредёт на след Сонхуна? Он вроде как свои хорошо замёл, если не считать той кровавой полосы, которая тянулась за ним вплоть до самой квартиры Кима. Сколько он вообще потерял жидкостей из организма? Теперь у него ни воды, ни крови. Вот и не странно, что из тела подростка перед тем, как он погрузится в очередные сутки, полные сна, окончательно пропадают все силы. Предыдущий день проходит, как в тумане — рассвет, полдень, вечер — всё смешивается в единое неразрывное пятно, из которого сложно извлечь что-либо дельное. Всё это время Сонхун спит — периодически стонет от боли сквозь сон, просыпается и снова отключается, пока Сону за короткие минуты его бодорствования просит перевернуться, чтобы обработать раны: сменить пропитанные багровыми разводами бинты на костяшках, стереть подтёки на венах, осторожно, когда Пак опять уснёт — протереть кровяную корку с лица. Сону смачивает белые полотенца (других цветов нет, а на этих хорошо видно, что остаётся) специальным раствором, и бережно прикасается к чужому лицу. Много думает, глядя на меняющие цвет синяки, но о чём — даже призраку в углу неизвестно. Ему даже приходится помочь подростку раздеться, чтобы протереть его тело от пота и крови влажными тряпками. Вплоть до конца торса. В таком состоянии ближайшее время Сонхун вряд ли доберётся до душа, а если и доберётся — сомнительно, что выйдет оттуда, а не умрёт от болевого шока. Воде пока ещё рано позволять соприкасаться с кожей. Иногда Ким, осторожно касаясь к его телу, а потом с минуты три разглядывая самые разные оттенки красного на полотенце, спрашивает, как младший себя чувствует, и больно ли ему, но никаких ответов на это не получает. Если Сонхун мог видеть, сколько минут Сону пялится в полотенце, выискивая там какие-то новые отблески красного, он бы сразу понял, почему он это делает. Дело привычки. И Сонхун бы обрадовался тому, что она осталась у его старшего даже спустя столько лет. Хоть что-то в хёне прежнее. Как в том, кто мешает краски и учит этому других. За всё это время школьник так ни разу и не может заметить, что ему выделили место на кровати, в то время, как сам Ким ушёл спать на диван, не став нарушать его личное пространство. Сону хотел дать восстановиться, играл в недотрогу, или же таким образом показывал, что не претендует на телесность Сонхуна? Странно, потому что вроде как между ними и так давно было сокращено какое-либо расстояние. В один миг, грубо и жестоко, когда Сонхун оказался в этой квартире впервые. Сейчас он об этом даже не вспомнит — на Сону-хёна нет никаких обид. И вот, в очередное утро, когда Ким уходит работать на точку, Сонхун просыпается, впервые отрывается от постели, скрипя от боли себе под нос, надевает подаренную ему куртку, а затем… Куда-то уходит. Возвратившись в дом, который впервые ощущается настолько одиноким (словно Сону не замечал этой правды раньше, но из-за присутствия Сонхуна сумел сравнить будто бы на контрасте), подростка на месте Ким уже не находит. Наверное, Сонхуну хватило сторицей полежать в этой квартире полуживым пару дней, чтобы больше не захотеть сюда возвращаться. Он узнал достаточно: и о том, что Сону был отцом; и о том, что он виновен в своей невиновности; и о том, что он всё-таки колется и колется (оба смысла), как наркоман иглами и как ёж своими иголками тоже. Что ловит жесткие отходняки (на один из которых как раз пришлась их первая после долгой разлуки встреча, и не только, из-за чего Сонхуну здорово досталось морально) и полностью проваливается в моментах, когда надо проявлять эмоции. Что у Сону не осталось ничего от человека, и. Пускай сейчас он трезв, таким останется не надолго — трезвость уйдёт вместе с возвратом на работу, потому что на ней Сону не захочется ничего кроме того, чтобы забыться. Нормально то, что Пак столько не выпьет, познакомившись с реальностью поближе. Он и не обязан — никогда не был. Пускай он обещал остаться на подольше и защищать Сону-хёна до конца — ничего страшного, потому что не все обещания должны быть сдержаны; Сону сам так говорил. На всё свои исключения. Никак особо ярко на отсутствие подростка Ким не реагирует: лишь бросив сумку и стянув с себя верхнюю одежду, швыряет все шмотки куда-то на застеленную Сонхуном кровать. Как мило. Даже убрал за собой перед уходом. Хотя рано Сону радуется этой мысли. Посмотрев по углам чуть получше и пройдя дальше по гостиной, в сторону санузла, мужчина понимает, в чём дело и что Пак за собой здесь оставил, кроме мятых простынок. Вместо того, чтобы пытаться прийти в себя после тяжёлой смены, Ким моет лужи крови, оставшиеся от открывшихся ран подростка, и море блювотины, которое подросток вывалил на пол. Осознавая то, что Сонхун скорее всего принял решение уйти, поняв, что не потянет весь этот ужас, а Сону снова останется один. Но ничего страшного — он привык к такому раскладу. Просто немного удивительно, что Сонхун продержался настолько долго, когда должен был исчезнуть в первый же день предупреждений и наглядных примеров того, как плохо ему станет в итоге. Просто Сону своё обещание сдержал, а он — нет. Зато, раз Сонхуна не будет в этом доме более — Сону не придётся идти работать куда-то в другое место. Можно будет, как и раньше, принимать клиентов дома. Это ощущается плохой новостью ровно в той же мере, в которой ощущается удобной. Первый снег вот-вот начнётся в Сеуле — до декабря крупицы, но, как понимает Сону, вместе с Сонхуном они его не встретят. Что ж, это к лучшему.