Время. Прошлое

На потолке шестьдесят три плитки. Я уверена в этом. Я сосчитала их бесчисленное количество раз. Они все одинаковые ровные, плоские, ослепительно белые. Сквозь них льется искусственный свет дневных ламп, имитируя для меня сияние солнца. Лежа на заправленной постели, я лениво скольжу взглядом по потолку, обзывая каждую плитку человеческим именем. Я медленно теряю разум. Это бессмысленное занятие стало моим каждодневным ритуалом, вроде: проснуться, умыться, позавтракать, сосчитать плитки. Шел тридцать восьмой день моей изоляции — интеллектуальные игры с Джарвисом мне надоели, компьютер не интересен, физические нагрузки запрещает Беннер. Вены на руках начинали нещадно болеть из-за бесконечных проколов. Чувствую себя лабораторным кроликом, который уже выдохся из-за всевозможных экспериментов — проводить опыты дальше опасно, а выбросить жалко из-за проделанной работы. Брюс стал для меня личным доктором и санитаром, его я вижу чаще всего в своей темнице. Разумеется Тони оборудовал мою палату всевозможными технологическими новинками для того чтобы я не чувствовала себя заядлым зеком мотающим очередной срок, но плазменная панель нагоняет на меня еще большую тоску чем размерено пикающие приборы с фиксацией моих жизненных показателей, которые никогда больше не отклонялись от нормы. Но, вообще, скучать мне не приходилось. Стив заходит ко мне каждый день трижды: утром, в обед и вечером. Он осторожно стучит в дверь палаты, будто опасаясь найти меня за чем-нибудь непристойно-запрещенным, и только услышав мой положительный ответ, входит, тихо затворив за собой дверь. Роджерс рассказывает мне о том, как прошел его день, что он сегодня нового узнал о двадцать первом веке. Буквально вчера он высказывал мне все, что думает о группе АС/DC, которую до неприличия громко слушает Тони, во время модернизации своих костюмов. Стивен ведет себя со мной как обычно, но я замечаю одну важную деталь — он не смотрит мне в глаза. Каждый раз, я чувствую как от него несет сожалением и виной, и я знаю, что это из-за меня. Он винит себя в моей смерти, хотя ни капельки в этом не виноват. Если и стоит кого-то презирать и обвинять то меня одну. Каждый раз, когда я заикаюсь на эту тему, он берет мою ладонь в свою большую теплую руку и смотрит на меня чистыми глазами в обрамлении пушистых ресниц, тогда-то мои зубы крепко стискиваются, а язык прилипает к небу, блокируя любую глупость, норовившую выскочить из меня. После откровенной болтовни моего клона, Баки полностью ушел в себя, а потом и вовсе сбежал, оставив Стиву короткую записку, в которой он просит дать ему время. Истерзанный электрошоком мозг Барнса старается восстановить себя по крупицам, даруя телу жгущую боль как физическую, так и эмоциональную. Романофф созналась мне, что не сказала Старку об убийстве его отца, но это лишь вопрос времени, пока Тони сам догадается, и лучше уж Зимнему солдату быть на другом континенте во время этого открытия. К моему удивлению Роджерс принимает побег друга спокойно, аргументируя это тем, что рано или поздно Джеймс вернется к нему, пусть уже не тем Баки из сорок третьего, а новым Барнсом из две тысячи четырнадцатого. Клинт заходит редко и я ему за это благодарна. Он смотрит на меня взглядом, которым одаривают бездомную собаку в приюте перед усыплением — жалко псинку, но одичавшие животные сбиваются в стаи и звереют, представляя угрозу для населения. Именно так чувствую себя я, потерявшаяся бездомная собачонка, которая ждет, что ей либо дадут новый шанс на жизнь в дружелюбной семье, либо за истечением срока усыпят для оптимизации безопасности. В его глазах я вижу холодную решимость. До сих пор я со смешком вспоминала его фразу, брошенную в Будапеште: «Мертвым не место среди живых». В 2009 году я, Клинт и Наташа были срочно отрапортованы в Будапешт из-за того, что один ученый Рассел Джоирв вывел сыворотку воскрешающую мертвых. Все было прекрасно, трое подопытных ожили нормальными и здоровыми, но по истечению 24 часов они начали меняться — да здравствует зомби апокалипсис. Доктор Джоирв был инфицирован самым первым, а нас спасло то, что Клинт взял отгул и забухал в ближайшем баре. Когда мы вернулись, были в ужасе от разросшейся эпидемии — за три часа инфицированных стало несчетное количество. Нам втроем пришлось зачистить весь лагерь. После нашего возвращения Бартон ушел в запой, Наташа погрузилась в жесткие тренировки, а я же закопалась в себе, с головой погружаясь в самобичевание. Наташа зашла ко мне всего лишь раз, нацепив на лицо маску безмятежной смиренности. Она вела себя как ни в чем не бывало. Вспоминала о наших веселых миссиях, шутила невпопад и натянуто смеялась, стараясь разворошить меня прошлыми воспоминаниями. Тогда-то я сдуру спросила ее, помнит ли она, скольких человек убила. Романофф моментально изменилась в лице, в ее зеленых глазах заплескалась раскаленная сталь. Она невнятно пробормотала что-то вроде: «Прошлое остается в прошлом» и ушла. А я помню всех, их ровно столько, сколько плиток на этом потолке — шестьдесят три, каждая гребанная плиточка ассоциируется у меня с человеком, у которого я когда-то отняла жизнь, имена каждого из них выжжены у меня в мозгу. Сейчас, после фактического финала, я получила второй шанс, и это заставляет меня задуматься о том, заслуживали ли те все люди смерти? Чем я отличаюсь от Зимнего солдата? Мы оба убийцы. Только он принимал это как данное, у него не было выбора, а я — просто следовала приказам, не задумываясь ни о ком, кроме себя. У меня был выбор, но я его не захотела сделать.