Гонка с тенью

Долгая ночь, полная странностей, осталась позади вместе со всеми мимолётными знакомствами, приятными и не очень. Вдоволь отоспавшись, Изуку перезагружается, с самого пробуждения настроив себя на то, что какое-то время придётся обманом убеждать себя, что это был всего лишь тот самый тяжёлый сон, осадок от которого тянется шлейфом долгие часы, а то и дни. Хоть бы не дни… А потом все эмоции вконец улягутся, ему станет всё равно, и о том, что где-то на ночных дорогах, разукрашенных яркими цветами неоновых вывесок, наводит шуму некий Бакуго, напоминать будет только уродливый ожог с чётким контуром чужих пальцев. Пальцев, которые никогда не должны были его касаться. Но и ожог со временем потеряет чёткость, подобно воспоминаниям. И тогда всё будет как раньше… Изуку ведь нравилось так, как было раньше?.. Точно нравилось… Он насильно навязывает себе зубрёжку что на следующий день, что на следующую неделю. Сконцентрироваться тяжело, но это только лишь временные последствия пережитых потрясений, неприятный этап, через который нужно стиснув зубы переступить, прямо как порог чужого спорткара совсем недавно… Со свистом вобрав воздуха в лёгкие, Изуку выдыхает в изнанку своей маски и вновь переводит внимание на свои записи, чтобы понять, в какой момент перестал конспектировать лекцию, в его голове слившуюся в сплошной поток несвязных звуков. Правду говорят, что чем больше отгоняешь от себя ненужные мысли, тем больше они стремятся пустить в сознании корни. Ему следовало бы научиться проявлять равнодушие, и в этом отчасти приходят на помощь друзья, сами не подозревающие о том, от каких внутренних терзаний отвлекают Мидорию. — Я-я хочу-у-у устроить пикни-ик… — эту фразу заевшей пластинкой Урарака, устало вытянувшаяся по столу кафетерия, повторяет который раз на неделе, — Лето уже в самом разгаре, а мы совсем не наслаждаемся погодой, а всё почему? С адресованным одновременно и Ииде, и Мидории вопросом девушка обводит друзей пытливым взглядом, нагоняя выжидающего напряжения перед тем, как сама же на него и ответит. Вздохнув так, что отбившаяся прядка волос отлетает со лба в сторону, Урарака ворчит: — Потому что я имею дело с мужчинами и их извечным «посмотрим»… — Урарака-сан, я бы никогда не сказал ничего подобного! — выпрямив и без того идеальную осанку, Иида спешит повышенным тоном воззвать подругу к справедливости. Слабо улыбаясь — чего не видно за медицинской маской, — Мидория пытается припомнить: неужто он был тем, кто так ответил Урараке? В последние дни он совсем рассеянный, временами не в силах даже запоминать собственные слова, и вишенкой на этом протухшем торте служит уже приевшийся недосып, виной которому, как и было с самого начала его отдельного проживания, извечный шум под окнами. Чёртовы гонщики, чтоб им все шины спустило… Мысли вновь касаются нежелательной темы, когда всплывает воспоминание об опасного вида парне и его угрозах. Ну, хоть кто-то точно был бы рад факту того, что ноги его больше на том треклятом пустыре не будет… Не то что этот Бакуго… Вспыльчивый придурок. … Друзья, честно, справляются. А вот сам Изуку — не особо.

***

Вне своей квартирки Изуку практически не снимает маску, и дело не столько в нежелании чувствовать на себе липкие косые взгляды всех мимо проходящих, сколько в страхе того, что именно любой из них может разглядеть в красно-розовом ожоге. Даже Урарака с Иидой так ничего и не заметили, хотя в этом на помощь Изуку пришла их тактичность — они не позволяли себе надолго задерживать взгляды на его лице, прекрасно понимая, как это может смущать их друга. И всё же краем сознания Мидория держал при себе мысль, что отложенные расспросы о том, что же с ним случилось, окажутся неизбежны. Врать друзьям не хотелось. Но как он может вывалить на них такую правду? В дом душевнобольных они его, конечно, вряд ли сдадут, но пальцем у виска покрутят точно да решат, что он попросту не хочет этим делиться, оттого сочиняет сказки. С другой стороны… ему вдруг вспоминается Каминари. Откуда-то он знал так много, ещё и своих друзей сумел убедить в реальности сверхъестественной связи. Глупой и бестолковой, но всё же связи. Каков шанс, что и у Мидории получится так же? Сможет ли форма ожога стать действенным доказательством его словам? Потребность объясниться перед друзьями оказалась не единственной причиной. Долгие дни его мучило это чувство, набирало обороты и наконец вынудило признаться самому себе, что Изуку действительно хочется поделиться всеми событиями, несмотря на то, что это только отдалит его от цели забыть о них. С этим следовало бы бороться, а не так жалко поддаваться, идти на поводу у скребущего глотку чувства невысказанности, Изуку ведь уже всё для себя решил — не стоит ему взбалтывать мирное течение своей жизни всем… этим. Видимо, всё это сбило его с ног на слишком высокой скорости, да так, что ему теперь никак не найти опоры. Будто он и вправду незаметно от самого себя успел схлопотать сотрясение.

***

Окончив занятия в один из дней, трое студентов мирно прогуливаются до ближайшей станции метро, которое развезёт их по домам, ну или не совсем по домам — там уж у каждого свои дела. Мидория вот точно изолируется в своих четырёх стенах, продолжая неумолимо превращаться в полного затворника. Он и раньше особо не покидал квартиру, учился себе в тишине и делал перерывы на прогулки по своему району. Теперь же и прогулки происходят у него крайне редко, потому что… в одну из таких его перехватили два небезызвестных стритрейсера. Изуку, конечно, не думает всерьёз, что они так и будут его выслеживать неясно чего ради, нет. Щекочущий спину страх сам по себе следует за ним по пятам, прячется в его родной тени, чтобы гнать его прочь с открытых местностей, потому что если подобное предыдущему столкновение волей судьбы произойдёт снова… у Мидории может и не найтись сил отказаться от этой странноватой, но безусловно яркой и весёлой компании. Беда лишь в том, что рядом с этой компанией непременно будет крутиться Бакуго. А поскольку они друг другу уже всё высказали, выглядеть такая встреча будет до ужаса нелепо. Ну, может, только Мидория высказал не совсем всё… Он не скучный… Просто каждому своё веселье. — Вы слышали что-нибудь о родственных душах? — подгадав момент, когда предыдущая тема разговора исчерпает себя и оставит за собой паузу, Изуку несмело озвучивает долго мучивший его вопрос. Но несмотря на то, что у его доверия к друзьям едва ли есть предел, напряжённая осторожность всё равно берёт своё и готовится в любой момент дёрнуть ручник, чтобы успеть остановить скатывание в спорную тему, если от Ииды и Урараки повеет нехорошей настороженностью. Упомянутые же в свою очередь перестают выглядеть такими уж расслабленными, в открытую перекидываются взглядами, без слов пытаясь убедиться в том, что услышали одно и то же и отреагировали одним и тем же образом. Проследив за их неоднозначными гляделками, Изуку всё же ещё не торопится сдать назад — помалкивает и усердно строит лицо того, кто точно не озабочен этой темой в последние несколько недель. Почти сразу первой берёт слово Урарака: — Ты сказал это, и мне вспомнилась сказка из детства… — она становится уж очень задумчивой, бегая глазами к небу в поисках нужных воспоминаний, пока её указательный пальчик бездумно постукивает по подбородку, — Так в её конце назвали главных героев, которые через испытания богов искали правду о том, что такое истинная любовь и откуда она берётся… Кровь мигом приливает к веснушчатым щекам, Мидория на секунду забывается и теряет самообладание, чуть не улетев вперёд носом от спутавшихся меж собой ног. Всё в голове схлопывается в оглушительном взрыве, чтобы через мгновение заминки собраться воедино и насильно заставить своего кучерявого хозяина вернуть лицу невозмутимость. Через силу, через боль смущения от услышанного — вернуть любой ценой. Вероятно, Изуку снова попал не туда, тыкнув пальцем в небо — друзья его ничего конкретного не знают, а сказка эта хоть и имеет отдалённые схожести, но так и останется только лишь придуманной слишком давно сказкой, наверняка ещё и о возлюбленных. Совсем не его случай. Но случай многих других людей с форума о феномене родственных душ… До чего же всё запутанно стало. — В-вот как… — дрогнувший голос едва-едва удаётся взять под контроль, как и усмирить огоньки любопытства в глазах, — И п-почему их так называли? Вид так и копошащейся в закромах собственной памяти девушки не оставил сомнений, что она и рада будет припомнить приятные моменты детства, а шагающий посерёдке Иида со всей присущей ему воспитанностью не берётся прерывать даже поток её мыслей, и лёгкая улыбка в уголках его губ не скрывает вовлечённости в непринуждённый разговор. — Кхм-кхм, — прочистив горло, Урарака приступает к рассказу, — Было как-то так…

***

      «В одной процветающей деревушке была девица, прекрасная и изящная, точно журавль, но с сердцем холоднее лунного сияния на воде. Красота её увядала от тоски, ведь не была она способна познать пения души и трепета мыслей от счастья быть с кем-то. Там же был и молодой кузнец, упорным и честным трудом выковавший благосостояние своей семьи, но долгие лета и зимы несчастный от предательства сбежавшей невесты. И никто ему мил больше не был, везде и всюду при взгляде на красавиц виделся ему конец, где вновь от разлуки пленит его боль одиночества.       Прошёл в деревне праздник урожая, и волей случая двое остались наедине, уединившись у границы рисовых полей. Не смотрел мужчина на пленительную красоту девы, бывшей под светом луны как в родной стезе, и она глаза уводила вежливые от его могучей силы, что саму сталь себе подчиняет. Как суждено им было стать друг другу незнакомцами, чей шелест беседы подобен стал чистейшему живому ручейку. И любопытно им сделалось, отчего в праздник невеселы те оба. И поняв, что сплотила беда общая их в одну ночь и в одном месте, принялись на две головы думать, отчего судьба столь капризна к ним, что обделила даром свыше, в котором все нуждаются, как в солнце.       Но речи их оказались богохульные, и вот! вышел прямиком из полей к ним сам Окунинуси, принявший вид деревенского старика. Хмуря седые брови, обвёл он лишённых речи молодых сердитым взглядом и запричитал: «На судьбу роптать будет тот, кто не знает, как её ковать! Людям дано железо, чтобы инструментом возделывать землю, даны семена, чтобы сеять рис и кормить семьи! И всякому человеку было дано сердце, чтобы отдать его однажды и принять взамен чужое!»       Юноша и девушка тут же к земле припали, склонились пред божеством и как один взмолились о том, что неведомо им таинственное знание об истинной любви, и не хотели своими речами они его разгневать, а только горе своё на двоих делили. Но Окунинуси не на шутку возмутился им и, будучи в обличье дряхлого старца, слепыми видел только их. «Богатейший человек не купит правды той, что богами пишется! И раз молите о самом ценном даре, об истине, как она есть, то путь уготованный пройдите от подножья до вершины! Так и никак иначе поверю вам, что ничего более вы не жаждете, как знания…»       И заволокло их обоих туманом, что рассеялся вскоре и вздохнуть не дал от вида как из земли поднявшейся горы Хакусан. Деваться было некуда, так и началось полное бед и испытаний восхождение их к усыпанной снегом макушке горы.       Тропинка скромная плутала, пока не пропала насовсем, а впереди поджидал лес дремучий, покрепче ветви переплётший да валуны потяжелее на пути у них выставивший. Кузнец тогда вздохнул от боли в сердце да принял дело на себя — стал стволы поваленные поднимать и камни мховые сдвигать, девицу вперёд пропускать. И пыхтел он, так тяжело ему было, но вот тяжелее всего его ношей стало сердце, не знавшее наперёд, раздавит его скользкий камень да дерево кривое на этот раз или нет. Красавица заметила, что хмурится мужчина ещё прежде, чем за новую преграду берётся, и стала после себя под деревья и валуны подкладывать посильные ей ветки да камушки. Сработались негласно, и отлегло от сердца кузнеца, а в это время бегало вокруг них другое божество и хитрой тенью приглядывать стало.       Когда же забрались высоко, одолевать обоих начал холод жгучий, такой, что воздух из груди давил и глаза до слёз колол. Сквозь вихри снежные приметить посчастливилось им пещеру, где ветра злобные переждать в самый раз, но по пути едва не зашиб кабан обоих. Мужчина раньше к нему кинулся, повалил животное и загубил, да только успело то ему подрать ногу. Девица до пещеры его довела тогда и оставила, и хотел он было взвыть от боли страшнее той, что ногу поразила, как вернулась она с хворостом да с тушей кабана убитого. Костёр разжечь смогла, снега растопила, дабы напоить и раны обмыть кузнецу, мясо как могла сготовила, а потом и юкату белоснежную свою оборвала, перевязала спутнику ногу раненую.       От костра тепло в пещере стало, но теплее им было смотреть друг на друга. Почти закончили они тяжкое испытание Окунинуси, и не печалило их совсем то, как жажда знания, в котором так нуждались, совсем смолкнуть успела. Радостно им было, что не пошли они путь прокладывать порознь, а сплотились, прикрыли своими силами чужие слабости и наоборот.       Лисица белая, на снегу неприметная, так и следила за ними, знала — раз путь пройденный для двоих благом стал, то испытание ещё только впереди их поджидает. Так и случилось, ветра стихли, и молодые добрались-таки до вершины, где дожидался их знакомый старик. «Уж слышу, пение влюблённости ничем не приглушить, но то любовь не истинная», — сходу строго начал бог, — «Сдержу я слово, дам ту правду, что вы ищете, а правда эта глазам не видима и ушам не слышима. Истину узнает лишь сердце!»       Махнул рукой Окунинуси, и начали фигуры влюблённых испаряться. Подбежать, схватить друг друга пытались, и ничего не получалось у них, тогда-то и показалась всем лисица, хитрая посланница божества Инари, и в знак благосклонности к их союзу успела в последний миг тонкой шёлковой нитью алого цвета обвязать их лодыжки да пропала из виду заодно с ними.       Всё в той же деревушке сухой, скрюченный старик давно оставил наковальню и печь, теперь же точил драгоценные камни и украшения делал, какие умел. И старушка в той деревне была, кухаркой воинам и нянькой чужим детям приходилась. Так, им думалось, длилось множество лет и такое же множество зим, и знакомы вроде и были старик со старухой, а всё равно знать толком друг друга не знали, пока в один день юная девушка, которую старая письму обучала, не попросила гребешок новый из кузни забрать.       Старик со старухой встретились тогда, разговорились, молодость принялись вспоминать да смех и радость на двоих делить. До тёмного вечера так и просидели они вдвоём, припоминали то, что сочинило их жизням ниспославшее последнее испытание божество, а ниточка красная всё затягивалась, пока накрепко их не связала. Тогда-то настала очередь им вспомнить и то, что в своих жизнях они сочиняли сами, пока не разлучили и не обратили их в старцев.       Вспомнили они друг друга, вспомнили и то, что познали-таки истину того, как обращаться надобно с сердцем своим и чужим, и вернулись им лики их родные, румяные и молодые. Спал с деревушки мираж, стала она такой, как прежде, и напоследок шепнул им ветер, дошедший с рисовых полей:

      Истинная любовь есть выбор, который делать вы будете снова и снова, где бы вы ни были и кем бы вы ни были, покуда сама судьба не склонится в почтении.»

***

— И с тех пор истинная любовь получила легенду о красной нити судьбы, которая…уф… связывает родственные души… Фух… Очако, попытавшаяся взахлёб вкратце пересказать историю, услышанную в детстве, только поставив условную точку, принимается восстанавливать дыхание, и снова обомлевшему Мидории приходится кое-как прятать собственный отражающийся на лице паникующий мысленный процесс. Новые соображения буквально горят в его голове, настойчиво требуют к себе внимания, отчего в юноше прямо-таки взыграла потребность поскорее спрятаться дома, наедине с собой и возможностью очень громко думать. — Японский фольклор весьма занимателен и содержит в себе много мудрости! — с готовностью чеканит Иида, твёрдо махнув рукой, и как некстати обращается к своему молчаливому в данный момент другу, — Мидория-кун, ты готовишь какую-то работу на эту тему? — Э-э, нет… — Изуку бормочет и тут же переобувается, как только осмысливает свой же ответ, — То есть да! Да, это моя тема проекта! Быстро сообразив, что тема народных мудростей вполне вписывается в его педагогический факультет и создаёт неплохое прикрытие, Мидория всё же решает подвернувшейся возможностью уйти от признания. Ему ещё только предстоит связать все новые детали с тем, что уже успело уложиться в его голове, и только потом, когда сам начнёт хоть сколько-то понимать собственную природу, он сможет придумать куда более безопасный и осторожный способ открыться друзьям. А пока… — Это здорово, что тебе поручили индивидуальный проект, преподаватели точно видят в тебе потенциал! Не стесняйся спрашивать, Мидория-кун, если тебе понадобится помощь в исследованиях! — бодрые восклицания Ииды разносятся по всей улице, точно друг намерен убедиться, что никто в округе не сомневается в его стремлении помочь и поддержать, — Если хочешь, я могу показать тебе нашу семейную библиотеку, наверняка там найдётся что-то пригодное! А пока Изуку может думать только о том, как не дать стыду и чувству вины сожрать его даже за такую незначительную ложь. О второй вещи, которая так и нависает над ним плотной грозовой тучей и вот-вот спустит на него весь свой ливень осознания, Мидория пока ещё способен не позволять себе размышлять. Потому что одно только начало этой пугающей мысли посылает по спине колкий холод мурашек. — А-э-э, не стоит, Иида-кун! Насколько велика вероятность, что он самый настоящий, обрётший плоть и кровь, миф со страниц книг?

***

Мидория просыпается в панике — он не может дышать. Только открывшиеся глаза ещё не успела покинуть пелена сна, как они уже видят перед собой затопивший всё вокруг чёрный едкий дым. Представшая картина посылает сердечный ритм в забег не на жизнь, а на смерть. Как на невидимых крыльях он срывается с нагретой постели, почти заваливается набок на бегу по темноте к коридору, и только попав там под ослепительный свет неоновых вывесок за окном, Изуку словно ещё раз просыпается, теперь уже окончательно. Всего пару секунд назад он задыхался точно так же, как и после той злополучной ночи, в которую ему не посчастливилось встретить Бакуго… А теперь всё в порядке. Едва контролируя адреналиновую дрожь тела, с опаской в поступи вернувшись в свою спальню, никакого дыма он там не обнаруживает, ни малейшего намёка на чёрные клубы, готовые придушить его прямо во время сна. Протерев всё ещё щурящиеся глаза и попытавшись отогнать от себя остатки сонного опьянения, Мидория берёт себя в руки и пытается оценить обстановку хоть капельку рационально. Беглый осмотр комнаты в потёмках ничего не даёт, всё в ней так же, как и прежде, и принюхавшись, ни единого отголоска посторонних запахов Изуку не замечает. Даже такие немногочисленные наблюдения позволяют ему малость расслабиться, не без облегчения протяжно выдохнув, и опуститься на край кровати, чтобы собраться с мыслями. Наверняка это был всего лишь кошмар, в момент пробуждения задевший реальность… Подставив руки за спину и откинув голову назад, Изуку шумно, устало вздыхает, хотя и не особо раздосадован тем, что шанс на крепкий сон в очередной раз упущен. И тут открывшийся его взгляду потолок заставляет его, сбитого с толку, на секунду-другую замереть — слишком уж темно тот выглядит. Непривычно. Обратив внимание на происходящее за окном у кровати, Мидория быстро понимает, что к чему: одна из вывесок, свет от которой каждую ночь рисовал узоры прямо у него над головой, перестала работать. Но если этим стечением обстоятельств и можно объяснить почудившуюся задымленную комнату, то вот связать это с появившейся прежде всего невозможностью дышать — дело куда более сложное. Впрочем, что только ни случается с человеком, пока тот спит… Тело всё ещё немного потряхивает от такого полуночного потрясения, и становится очевидно, что уснуть вот так сразу не выйдет. К собственному удивлению равнодушно отнёсшийся к этой мысли Изуку неохотно поднимается на ноги и почти что прокрадывается к окну, чтобы приоткрыть то пошире и освежиться прохладным ночным воздухом. Едва уловимый ветерок принимается оглаживать штору за его спиной и приятно успокаивать разгорячённое тело, и только сейчас юноша обращает внимание на то, как прилипла к его взмокшей спине майка. Свежесть ночи дарит ему затерявшийся на долгие минуты покой. …Который у него уже на всех скоростях спешат вновь отобрать: по широкой дороге под окном молниеносно пролетает одинокая машина, выскочившая из-за угла неподалёку, и сердце подскакивает то ли от разрывающего барабанные перепонки рёва мотора, то ли от такой же молниеносной мысли о том, кто может быть за её рулём. Бакуго… Нет, не он. Не Киришима и не Каминари — эту машину, больно прыткую и переливающуюся металлическим покрасом, Мидория видит впервые. Скучающе проводив взглядом нарушительницу спокойствия по меньшей мере целого квартала, парень с оттенком обречённости вздыхает и падает лицом в подставленные ладони. Может, всего на секунду, но ему вдруг захотелось разглядеть на боку проезжающей машины синеву волны или жёлтые росчерки молний… или даже ставший ненавистным рыжий креста на капоте… Резкий импульс злости на самого себя отзывается в ладонях, что не медля с душой хлопают по бледным веснушчатым щекам. Прекратить! Прекратить думать об этом… как? Прошло уже без малого пару недель с тех событий, всколыхнувших всё существо Изуку, и не сказать что за эти долгие дни хоть что-то наладилось в беспорядке его головы. Скорее напротив — оставшаяся без толкового ответа загадка только обросла новыми деталями, которые упрямо хотят встать на свои места. И эта связь в целом… Иногда, будучи погружённым в активную университетскую жизнь, Мидория напрочь забывает о её существовании, будто снова стал самым обычным человеком, никоим образом не попавшим под взор чего-то сверхъестественного. Но затем рано или поздно он всё-таки натыкается на своё отражение, и весь тот шок и ступор, накрывший его ещё в первый раз осознания собственного положения, возвращается почти в полную силу. Этот контраст чего-то необъяснимого на фоне откровенно простой и запредельно понятной жизни, окружающей Изуку изо дня в день, до сих пор не на шутку пугает его. Может, оттого и тянет его обратно к непредсказуемости и хаотичности, идущей рука об руку с гонщиками, где такая исключительная особенность уже не будет так сильно выбиваться из общего порядка… Нет, хватит! Не пожалев раздражённости, Изуку порывисто хлопает окном, оставляя его на проветривании, и как ошпаренный отскакивает от него в сторону кровати. Ему пора спать.

***

Без малого час до семи утра — времени, когда пора просыпаться и спешно собираться на учёбу. Изуку и сам не до конца понимает, как додумался до этого, но вот он здесь, стоит посреди своего двора, залитого утренним рыжим светом летнего солнца, в переживших слишком многое спортивных шортах, изначально предназначенных для университетской физкультуры, и идущей с ними в паре футболке. Это не новость, что ему не спалось, а вот заряд бодрости, не позволивший остаться в стенах дома с утра пораньше, оказался чем-то новеньким. Странное чувство. Будучи ребёнком, ты мог взять и побежать просто потому, что тебе так захотелось. Но когда ты взрослый? К тому же, не особо спортивный, а вдобавок к этому в последнее время ещё и не терпящий даже мимолётных взглядов прохожих в свою сторону. Мидория почти сдаётся желанию отказаться от этой авантюры, но в последний момент одёргивает себя, стряхнув с рук волнение — хотя бы попробует, а дальше будет видно. Первый кривой шаг, за ним второй, уже более уверенный. Дойдя неспешным ходом до поворота к арке, Изуку поворачивает и вновь останавливается, заворожённо уставившись на эту пустую тропу. Сейчас, когда в ней ему видится не просто дорожка, по которой он изо дня в день идёт куда бы то ни было и даже не обращает внимания на то, где ведут его по памяти ноги, а стартовая линия к новому опыту, эта привычная картина на секунду ощущается незнакомой. С твёрдой решимостью он резко выдыхает и вдруг останавливается на середине рывка вперёд. Надевать медицинскую маску перед выходом на улицу слишком быстро вошло у него в привычку, вот и сейчас Мидория вовсе не заметил, как она уже оказалась натянута на спрятанные за кудрями уши. Он и не успел подумать заранее, что пробежка в ней наверняка дастся ему нелегко… но если он побежит достаточно быстро, наверное, никто и не успеет обратить на него внимание? Попробовать стоит. Хотя бы один раз. Мидория стягивает с лица маску, оставляя её под подбородком, и твёрдо ступает вперёд. С места перейти на бег не может — что-то будто сковывает его, как колёсный зажим — оштрафованную машину, но через пару метров невидимые тиски расслабляются, позволяя перейти на быстрый шаг, а после, наконец, побежать. Выглядеть глупо на глазах у четырёх с половиной человек не хочется, как и сдуться у следующего же по улице поворота, так что Изуку на ходу — вернее, на бегу — припоминает все уроки правильного бега со школы и университета. Слегка наклонить корпус, смотреть вперёд, дыхание два на два, ускоряться постепенно… многовато условностей для импульсивной пробежки в шесть утра, но спустя несколько поворотов по хорошо знакомым улицам Мидория оценивает их вклад, когда уже прилично разгоняется и начинает чувствовать себя на порядок лучше. Поначалу нарастающий шум просыпающегося района сбивал концентрацию, но со временем Изуку смог абстрагироваться и теперь слышит лишь собственное чётко выверенное дыхание с учащённым сердцебиением на втором плане. Его ноги словно теряют собственный вес, перестают как-либо ощущаться и только несут своего обладателя вперёд, к направлению его взгляда. Лёгкий прохладный ветер свистит в ушах и вытесняет собой все застоявшиеся засором мысли из головы. Сделав крюк и вернувшись к той же арке в свой двор, с которой и начинал, Изуку останавливается и, пока успокаивает дыхание на месте, проверяет приложение по контролю бега, заблаговременно установленное интереса ради. Он бледно вздыхает, прочитав результаты — почти пять километров за двадцать минут. Быстро. Но недостаточно.

***

Несмотря на приличных размеров тень, отбрасываемую раскидистым деревом, капельки пота так и собираются по кромке лба и у висков, обрамляя лицо завитками взмокших волос. Мидория, ровно как и его друзья, спасается от жары любым доступным способом — под его прицел попала одноразовая картонная тарелка, на которой совсем недавно покоились красиво разложенные Ураракой пирожные, последний из которых юноша доедал уже через силу, лишь бы заполучить подобие веера. — Что ж, начинать наслаждаться погодой всё-таки стоило ближе к вечеру… — Очако, аккуратно признав свою ошибку в выборе времени для пикника, тяжко вздыхает, не прекращая обмахиваться удачно подвернувшимся в сумке блокнотом. — А лучше так вообще ночью… — едва ли возмущаясь, подхватывает Изуку, на что тут же реагирует Иида. — Мидория-кун, как бы жарко ни было днём, ночью людям положено спать! Если ты будешь пропускать время отбоя, у тебя собьётся режим, и тогда сон станет беспокойным и некачественным, — и вдобавок он принимается активно жестикулировать взмахами ладони, что не может не добавить его речи какой-то учительской строгости. Но несмотря на нравоучения, по-настоящему пристыженным Мидория себя не чувствует — слова Ииды будто бы отрезвили его и заставили переосмыслить собственные слова, очень похожие на тонкую шутку, но на деле таковой не являвшиеся. Никогда раньше он не проявлял интереса к ночной жизни, она бы ни за что не смогла вписаться в его повседневность, из-за чего казалась чем-то отдалённым от реальности, фоновым шумом, пока ворочаешься в постели без сна или засиживаешься допоздна за учебным материалом. А сейчас Изуку в какой-то степени, на самую малую долю хотел, чтобы его идея была воспринята всерьёз… Всё чаще он ловит себя на умозаключении, что слегка тронулся рассудком. Влез туда, где ему не место, а теперь, как при ломке, его тянет обратно, ещё и с попытками прихватить с собой друзей, таких же вполне адекватных и здравомыслящих, как и он сам… Вернее, каким он сам был до недавних событий. Мидория перестал быть адекватным и здравомыслящим ровно в тот момент, когда невольно стёр из памяти все мысли об опасности и чётко, как урчащий голод, ощутил желание вновь войти в поток скорости. Попытался слепо жить дальше и заметить не успел, как оказался на волоске от проигрыша навязчивой мысли. — Изуку-кун, — вполголоса Урарака зовёт его и, сразу захватив его внимание, вскользь оглядывается вокруг перед тем, как со всей возможной деликатностью продолжить, — Тебе разве не душно в маске?.. Рядом с нами людей нет, ты мог бы пока обойтись без неё… Сердце Мидории замирает, когда перед глазами вмиг проносится кинолента из всех возможных последующих событий, если он решит сыграть адекватного и последует осторожному совету подруги. Вне всяких сомнений, она искренне пытается проявить дружескую заботу, вот только в последний раз, когда Изуку снимал маску в окружении своих друзей, боковым зрением он то и дело ловил Очако за изучающим разглядыванием его ожога. Она быстро уводила свои взгляды исподлобья и наверняка осталась уверенной, что замечена за этим делом не была. Парня прошибло бы на холодный пот прямо сейчас, не будь он уже выжат досуха этой удушающей жарой. Решение, которое он с бесконтрольным волнением обдумывал последние две недели, его вынуждают принять прямо сейчас, приперев к стенке. Подозрения Урараки едва уловимы в её мягком, участливом взгляде, тонкие настолько, что режут Изуку безболезненно и в то же время глубоко. И, может, остаться с маской на лице и не будет выглядеть так уж странно, но Мидория попросту чувствует, что такой его выбор воздвигнет между ним и подругой невидимую стену недоверия. И между этим исходом и шансом моменту истины всё-таки наступить он с застрявшим где-то в голове паническим криком выбирает второе. — И то верно, — с трудом из него выходит непринуждённость, и он стягивает с себя ткань, чуть пряча лицо вниз ровно настолько, сколько не вызовет новой волны подозрений. В это же время Урарака никаких видимых реакций не выдаёт, только тактично перестаёт смотреть на веснушчатое лицо так открыто, как прежде. Все трое возвращаются к ленивым беседам, течение которых мечется от темы к теме: от университета к преподавателю, скрывающему лысину под нелепого вида париком, а от него к тому, сколько у кого скопилось седых волос к началу третьего десятка (Изуку уже почти с месяц как перестал пристально приглядываться к своей копии в зеркале, но не особо сомневается в том, что где-то в его беспорядочной шевелюре скрывается прорастающий серебристый пучок примерно с этот же месяц возрастом), и так далее. Сытость после пикника потихоньку отпускает их, и пару раз они с Иидой, оставив Урараку нежиться в тени дерева, добегают до тележки с прохладными напитками и мороженым, чтобы облегчить своё послеобеденное выживание на свежем воздухе. И всё это время Изуку чувствует себя как на иголках — что совсем не компенсируется мягким клетчатым пледом, расстеленным под ними, — готовый в любую секунду начать прямо-таки защищаться, как только хорошо скрываемое любопытство Очако доведёт её до полноценного осознания. Несмотря на приятность компании и в целом погожего выходного, напряжение от сложившейся ситуации так и копится в нём, пока не достигает своего пика и не заставляет испуганно дёрнуться в сторону проезжей части близ огороженной границы парка, где на секунду разорвал само пространство громкий рёв машины. Но причину кратковременной глухоты его цепкий взгляд так и не находит, и Изуку возвращает своё внимание друзьям, позабыв об инциденте… на несколько долгих секунд позже желаемого.

***

Вспышка света проносится мимо. Ещё одна. Третья. Проследив недолго за гипнотизирующими полосками света на своём потолке, Мидория в задумчивости закусывает губу и вдруг рывком отворачивается к стенке, которая встречает его лоб привычными холодом и отстранённостью и принимается остужать его неугомонную голову. Если бы только он мог просто взять и выключить самого себя ровно до утра, чтобы не слышать все свои опаляющие изнанку черепа мысли… Вдруг завывшая полицейская сирена за окном добавляет красок в комнату, отбрасывая на потолок и стены красно-синие переливы. Всё это как слишком затянувшееся дежавю, против воли юноши вытягивающее его из-под одеяла, а он слишком устал, чтобы иметь силы противиться. Всё это… просто бред какой-то. Изуку выпрыгивает из кровати, одеяло вслед за ним на секунду подлетает и грузно возвращается на место сложным комком, чтобы с сонным умиротворением следить за наворачивающим круги по периметру комнаты парнем. Его нервы точно уже на пределе, подумалось бы одеялу. И что, госпожа судьба, ты прикажешь ему теперь делать? Пойти шататься по токийским улицам посреди ночи в надежде, что каким-то наиудачнейшим образом мимо пронесётся кто-то из троицы знакомых и, более того, хотя бы на секунду обратит внимание на одного пешехода, скрывающегося среди десятков абсолютно таких же? Или, может, уж сразу на дорогу выскочить, чтобы заметнее был? А вот идея ещё лучше — пройти добрую половину центра Токио до этого треклятого «Сандзу», даже понятия не имея, наткнётся ли в итоге там на… хоть кого-нибудь из нужных ему личностей? Горько вздохнув с протяжным мычанием, Мидория останавливается посреди комнаты и обречённо откидывает голову назад, точно собирается обратиться к самой Вселенной с просьбой об аудиенции. Но, кажется, аудиенцию ему готов предоставить только извечный потолок. Вспышка. Ещё одна. Мидория так и не шевелится, пока ещё не совсем понимая ощущения, заставившие все волоски на гусиной коже встать дыбом. Будто только что его дежавю усилилось стократно. Малость совладав с собой, он возвращает голову в нормальное положение и затравленно косится на стену у своей кровати, к которой наверняка бы сейчас отвернулся, не подскочи он от взыгравшего в груди нервного напряжения. А потом он всё-таки снова встанет, чтобы не найти на кухне закончившегося снотворного, и от безысходности выйдет на улицу… Может ли какая-то незначительная мелочь стать буквально знаком судьбы? Да ещё и таким очевидным, что всё тело отзывается на него то волнами холодных, то языками пламени обжигающих мурашек? А знаки судьбы, они же прямо как дорожные… Вот только как понять, предупреждающий ли это или разрешающий знак? Какой свет горит на его переходе: грозный красный или завлекающий бирюзовый? Хотя, впрочем… как будто бы это уже не имеет никакого значения. Никакой безмолвный знак не способен преградить путь тому, кто чётко осознал, чего хочет. В прошлую подобную полуночную вылазку Мидория просто накинул на себя одежду, оставленную после прошедшего дня на стуле. С неё, с пыльного мрачного закоулка, с устрашающей маски óни — с этого всё и началось. И пусть Изуку понятия не имеет, как всё продолжится, но ему не кажется глупым или странным попытаться переиграть все эти контрольные точки в лучшую сторону, начав да хотя бы с одежды. Всё почти в точности так же, как и в первый раз, но изменения не заставляют себя ждать — теперь Изуку выбирает, что надеть. Да только это, на самом деле, громко сказано, так как он наизусть знает свои лучшие варианты одежды и просто сходу выуживает их из шкафа — более-менее вписывающиеся в современные тренды джинсы свободного кроя и лёгкая светлая рубашка. У выхода он натягивает на лицо свежую медицинскую маску, прихватывает с собой ветровку и, проигнорировав лифт, устремляется к лестничному пролёту. Какая-то сила внутри него, как растопленная печь, всё разгорается, гонит кровь по венам втрое быстрее и даже подумать запрещает о том, чтобы глупо стоять в кабинке, ожидая прибытия на первый этаж, когда вместо этого можно дать себе волю и разогнаться, едва ли не буквально пролетая ступеньки. И как только всего за одну ночь у Мидории слетели все тормоза? Или всё это время они медленно, но верно ослабевали, пока их вконец не заклинило? Одиноко замерший среди ночной тьмы двор на этот раз выглядит светлее — всё-таки заменили несколько лампочек в потухших фонарях, — так что если бы Изуку и в этот раз решил обратить внимание на ночное небо, усыпанное звёздами, то вряд ли смог бы разглядеть хоть одну. Устроивший пробежку по лестнице, он едва ли может так сразу переключиться на прогулочный шаг, и его спешный топот по асфальту распугивает устоявшуюся сонную атмосферу вокруг. И зачем только он так несётся, когда даже не знает толком, куда конкретно идёт? Что он будет говорить или делать в случае чего? Да и чего, в конце концов, хочет добиться? Никакие из подобных вопросов не успевают добраться до его свистящей ветром головы, чтобы поселить хоть малейшее зерно сомнений. Всё тот же проулок, ведущий к широкой улице, до которого дотягиваются блики света от рекламного баннера. Изуку почти бегом выходит под этот свет, переходя проведённую кем-то невидимую черту между укутанной в ночь тишиной и спокойствием своего дома и продолжающим жить своей жизнью городом, на который по ночам точно разливают всевозможные краски с палитры художника. Всё вокруг блестит и сверкает, поражает воображение обилием цвета, света и шума, люди так и снуют туда-сюда, будто для них не существует понятия времени, и на несколько долгих секунд, позволивших запечатлеть в памяти нереальность происходящего, Мидория замирает в роли наблюдателя. Так странно, ведь всё это было у него буквально под боком… Долгие секунды заканчиваются быстрее, чем того хотелось — юношу приводит в чувство один из прохожих, задев плечом в ставшем вдруг плотным потоке людей. Изуку оборачивается вслед, но проходимец, кажется, и думать забыл о столкновении, продолжая твёрдо идти вперёд и общаться со своим знакомым. Да уж, на дороге не зевай, пусть эта дорога и принадлежит пешеходам — за машинами на проезжей части сидят те же люди, только быстрее, оттого и внимательнее… и оттого же опаснее. Решив всё-таки не испытывать себя на прочность надвигающейся с пешеходного перехода толпой, Мидория отходит к стене дома, но на этот раз всё же не приваливается к ней, не желая собирать собой грязь. И вот он здесь. И теперь… он ждёт. Сам не может взять в толк, чего именно, но что ещё ему остаётся? Поддаться одной из своих гениальных идей и пойти дальше по улице, слиться с нескончаемым множеством тех, кто хотя бы знает, куда в итоге придёт? Никаких гарантий шанса на успех этот вариант не сулит. Да и в целом едва ли ему может придуматься этот самый успешный вариант… Проходит ещё несколько болезненно медлительных минут, что по ощущениям кажется не меньше чем получасом, и Изуку начинает чувствовать себя откровенно глупо, в большей степени под влиянием непрекращающихся кучек народа, мозолящих глаза. Может, он сделал что-то не так? Нарушил последовательность, опоздал? А может, и вовсе зря вышел, а то, что ему показалось эфемерным намёком на ответ его мучениям, было всего лишь отголоском смеха злорадствующей вселенной? Все сомнения, которые так старательно сдерживались им в эту ночь, подловили момент, чтобы подкрасться незаметно и ужалить побольнее. Но Мидория всё никак не хочет сдаваться и отчаиваться даже тогда, когда, устав стоять и переминаться с ноги на ногу, опускается на корточки. Ни за что бы не подумалось ему раньше, что он способен вот так вот бестолково ждать неизвестно чего посреди ночи. Вглядываться в мимо проезжающие машины ещё издалека, чтобы успеть заметить хоть одну нужную и стартануть навстречу, вслушиваться в звуки дороги, как будто способен будет точно вычленить среди их числа особо дерзкие, извещающие о приближении чего-то внушительного. Изуку делает всё это, но ничего по-прежнему не происходит. Спустя минут пятнадцать ожидания он вконец устаёт протирать всё окружение глазами и лезет в телефон, что должно хоть немного растянуть его запас терпения. В тот же миг, как включённый экран освещает его уже порядком усталое лицо, в Изуку загорается проблеск интереса, и вместо убивающего время чтения новостей он сразу устремляется в поисковик, чтобы вбить в поисковую строку незамысловатое «клуб Сандзу». Браузер первым же делом предлагает вниманию официальный сайт клуба, перейдя к которому, Мидория в последний момент сдерживает вздох удивления. Отображаемая на сайте карта города с отмеченным на ней заведением показывает ему почти тридцать километров расстояния от его дома. Пешком он доберётся туда чёрт знает когда… Утонув в пресной задумчивости, Изуку ещё с несколько минут испытывает терпение включённого телефона своим пустым взглядом, пока зрение вновь не приобретает фокус, зацепившись за одно лишь слово «Контакты» в самом низу экрана. Шестерёнки в голове начинают крутиться быстрее, и когда Изуку пролистывает страницу чуть ниже и видит номер телефона для бронирования столиков, в нём мгновенно созревает какой-никакой план. План, который, по идее, идёт вразрез с тем, во что Мидория только-только начал было верить. И всё-таки, судьба… или обычный человеческий выбор? Гудки телефона у самого уха отвлекают от размышлений над этим слишком сложным вопросом — ответ на него уже всё равно ничего не изменит. — Администратор ночного клуба «Сандзу», слушаю Вас, — молодой мужской голос едва пробивается сквозь музыку. Отвечают ему быстро, и шум что вокруг Изуку, что по ту сторону звонка, заставляет внимательно прислушиваться и самому чуть повышать голос: — Добрый день!.. А-а, в смысле, доброй ночи… — не дав неловкой паузе случиться, Изуку переходит к делу, обтирая вспотевшую ладонь о джинсы, — Я бы хотел забронировать на сегодня столик… — на секунду он запинается, уже было назвав то место «Вип-зоной», хотя на самом деле не знает, так это или нет, поэтому выбирает быть конкретнее, — на балконе. — Любой или желаете какой-то конкретный? — Э-э, да, — ещё до ответа на звонок Мидория вспоминал как мог тот столик, куда забежали Киришима и Каминари, и теперь остаётся лишь уповать на то, что память его всё-таки не подводит, — …Третий. — Одну секунду, — голос, как и сопутствующий ему шум, затихают, как будто на той стороне отключили микрофон, и в возникшей ненадолго тишине Изуку весь напружинивается, почти затаивает дыхание, желая услышать только одно… — К сожалению, третий столик на данный момент занят, зарезервирован на всю ночь, но могу предложить вам первый столик. В груди как будто взрывается маленький фейерверк радости. Мидория совсем не уверен в том, что делает, нащупывает путь вслепую, но отчего-то направление кажется правильным. Кто же ещё может сидеть в ночь субботы в том же самом клубе в то же самое время… — Н-нет-нет, подождите! Дело в том, что я знаю тех, кто сидит за третьим столиком, — в это время ладонь Изуку уже побаливает от того, как часто он стирает с неё потливость, — Не могли бы вы, пожалуйста, передать им мой номер телефона? — Кхм, боюсь, это не совсем по правилам… — недоверчивый голос администратора включает тревожную сирену в кудрявой голове. — Прошу вас. Это очень важно, — так твёрдо, как может, повторяет Изуку, — Только передайте этот номер, скажите, что это… — он закусывает губу, не понимая, то ли плакать от собственной глупости, то ли похвалить самого себя за сообразительность, — скучный Мидория Изуку. Бакуго не показался ему дураком, он должен уловить идущий от этого короткого сообщения шлейф язвительности. И Мидория готов поспорить, что если этот безумный водила перестал строить из себя оскорблённого, то позвонить решит именно он, а Каминари с Киришимой наверняка охотно уступят ему. Он позвонит. А если же нет… то Изуку постарается забыть всё то немногое, что успело случиться — на этот раз честно. — …Хорошо, я передам, что Вы звонили, — после недолгого затишья администратор озвучивает своё взвешенное решение, — Могу помочь чем-то ещё? — С-…спасибо! Вы уже очень помогли! Коротко попрощавшись, Изуку бросает трубку и вздыхает полной грудью от моментально переполнившего его свежестью облегчения. Но уже вскоре облегчение это сменяется волнением, начинающим покалывать его изнутри и всё разрастающимся с течением времени. Не мог же этот администратор на самом деле соврать ему о том, что выполнит его просьбу, лишь бы Мидория перестал наседать на него? А вдруг вообще подумал, что он какой-нибудь сумасшедший, после этого его «скучный Мидория Изуку»? Внутренности плавно закручиваются в узелки, вызывая жуткий дискомфорт, от которого приходится выпрямиться и начать бестолково прохаживаться туда-сюда, лишь бы нехорошее чувство утихло. Терпения у юноши оказывается ещё целый вагон — предположительно, благодаря тому, что теперь у него хотя бы есть конкретная цель ожидания. И пока эта цель никак не проявила себя, Изуку решает сделать неспешный круг по своему кварталу, дабы размять порядком затёкшие ноги. Городской шум не затихает ни на минуту, сливается во что-то монотонное, почти размеренное настолько, что даже успокаивает. А успокоиться Мидории точно нужно — несмотря на лёгкий прогулочный шаг, сердце в груди буйствует от беспокойства перед неизвестным. И вот опять, стоит ему на метр отклониться от своей привычной жизни, как ближайшее будущее становится до ужаса непредсказуемым, отчего и волнительным. Встряска, на которую Изуку сам из раза в раз подписывается, а ради чего? Чтобы снова сесть в неприлично дорогую машину? Буквально доверить свою жизнь водителю, забавляющемуся опасными играми на дороге? Стать быстрее всех на короткие минуты? Или вновь услышать какой-нибудь колкий комментарий, так похожий на заигрывания? Примерно на середине намеченного пути Мидория невольно останавливается, когда свободный полёт мыслей закрутился слишком сильно, выдав перехватившую дыхание «бочку». Позабыв, как о блёклом сне, обо всех мелких деталях их единственной нормальной встречи, сейчас он вспоминает обо всём одномоментно и лишь чудом не самовоспламеняется от набросившегося со спины жгучего стыда. Если бы только такое было возможно, он бы непременно вернулся во времени в ту ночь, чтобы взять себя в руки и постараться краснеть поменьше с таких нестандартных шуточек… Вибрация от звонка телефона стреляет болезненным испугом точно в сердце, заставив его биение встать на секунду-другую. Трясущимися руками Изуку достаёт из кармана телефон, уж больно громко наигрывающий свою базовую мелодию, где видит входящий от неизвестного номера. В голове сразу возникает ассоциация с русской рулеткой: не ответишь — не узнаешь, кто по ту сторону звонка. Выдохнув, Мидория принимает вызов, пока ноги от нечего делать продолжают нести его вперёд. — Алло? Сначала ему кажется, что сигнал на секунду сбился, выдав шуршащий шум, но потом до него доходит, что то был приглушённый смешок. И услышать чужой голос, чтобы понять, кто всё-таки набрал его номер, перестало быть необходимым. Вместо этого необходимым становится перестать срываться на быстрый шаг, как будто… уже мчится навстречу. — Ты звучал увереннее, когда звал меня сумасшедшим, — лёгкая хрипотца низкого голоса, наверняка скрывающего ухмылку, щекочет слух. Трудно признавать, но в этом Бакуго прав — в Изуку иссяк всякий запас стойкости за эти невозможно долгие две недели. Чувство, слишком похожее на отчаяние, смогло перехватить главенство, иначе он не бродил бы посреди ночного города, невероятным образом по своей же инициативе сумев снова связаться с этим хамоватым парнем. И чтобы сохранить в себе хоть каплю гордости, Мидория набирает полную грудь воздуха и берёт себя в руки, отвечая твёрдо и — неожиданно для самого себя — с вызовом: — Вот уж не думал, что ты из обидчивых, — он и сам едва сдерживает стремящийся вверх уголок губ, когда из динамика слышится злое посмеивание. — Ага, из самых нежных неженок, — вместо тишины на месте короткой заминки звучит звон чего-то металлического и неясные шорохи, — Ну и чего тебе понадобилось? В такси не подрабатываю, говорю сразу. — Что, совсем? — бездумно Изуку отвечает поддразниванием, когда на повороте за угол чуть не врезается в резко появившихся мимо проходящих. — Только если мне крайне симпатичен мой пассажир-принцесса, — слишком серьёзно для дерзкой шутки заключает Бакуго. — Ничего другого от тебя и не ожидал… — ощутив в себе мимолётный всполох жара, Изуку резко вставляет в диалог хоть что-нибудь, чтобы не дать мысленному процессу пространства развернуться и полноценно осознать услышанное — лишь шутки, выбивающие из колеи, стоящие только того, чтобы пропустить их мимо себя, — Нам надо поговорить. — Вот как… — Мидория так и не понимает, чем там занят его собеседник, когда тот отвлекается на особенно громкий звук, после которого начинает звучать будто бы дальше от телефона, — А мне так показалось, что это тебе надо поговорить. Мидория, почти оступившись, вдруг замедляет шаг, но не от слов Бакуго, а от внезапного вида въезда в свой двор в нескольких метрах впереди. И зачем только он шёл так быстро? — Твоё эго точно рассыпалось бы без этого замечания. Дерзить через телефон оказывается совсем не страшно и могло бы быть даже приятно, если бы Бакуго не был известен практически точный адрес проживания Изуку… Но он соврёт, если скажет, что не испытывает лёгкого будоражащего предвкушения от подобного последствия — всё же, даже лично этот гонщик не способен сделать с ним ничего плохого, как минимум без вреда самому себе. Правда, ничего хорошего не способен и подавно… — А ты так и нарываешься, чтобы я тебе зад надрал, а? — по-вальяжному расслабленный голос не даёт поверить в искренность угрозы, и Изуку едва не поддаётся вставшему комом в горле смеху, мгновенно получив подтверждение своим домыслам, — Говори по делу, пока до греха не довёл. И тут Мидория, наконец, признаётся сам себе, что ничего конкретного сказать он не хотел. Ему нужен был не разговор, сухой, быстрый и посредством телефона, ему было важно… восстановить эту связь, что ли. Переосмыслив всё несколько раз, поставив её потенциал выше своих первоначальных выводов, дать ей второй шанс. Ему было важно узнать, не ошибся ли он, сбежав. — Приезжай. И поговорим, — своим не терпящим возражений тоном вместо просящего Изуку не оставляет и шанса самодовольству Бакуго разгуляться. — А-а, так, значит, ты хочешь довести до греха. Я тебя услышал, — уловив едва различимое позвякивание, в котором нетрудно признать связку ключей, Мидория прикусывает губу изнутри, тормозя рвущиеся наружу звуки возмущений, — …не скучный Мидория Изуку. Бип-бип-бип… Ещё с несколько секунд Изуку слушает прерывистый сигнал сброшенного звонка, замерев точно у широкой арки и уставившись себе под ноги. Слушает, но на самом деле слышит не его, а сохранившийся в мыслях голос, без остановки повторяющий последний обрывок фразы. Он слишком хорош в издёвках, этот Бакуго… как там было его имя? Топчась на месте чересчур нервно, Мидория едва может поверить в то, что сам по итогу и спровоцировал. Действуя будто бы на автомате, он уже не в силах затормозить самого себя, скатываясь по этой наклонной слишком быстро. И пускай он разогнался, словно отчаянно догоняя что-то или… убегая от чего-то… главное, чтобы в конце этого обрыва перед ним не возник как из воздуха строгий знак о запрете проезда дальше. Ведь и правда не проедет — так и вмажется с разгону в столб. От представления этой картины с губ слетает нервный смешок, пока ноги начинают вытаптывать вторую сотню кругов под извечной аркой. Возвращаться в почти ставшие родными стены квартиры совсем не хочется, снаружи находиться приятнее, свежее и как будто бы не так тоскливо, поэтому Мидория, вскользь осознав, что совсем не чувствует усталости, решает пройтись вокруг ещё разок — кто бы знал, как скоро поблизости объявится Бакуго. Да и следует как-то унять всё нарастающую дрожь волнения от предстоящей встречи, иначе тот это наверняка заметит и окончательно добьёт его своими подколами. Не скучный Мидория… И что он только хотел этим сказать? Только этот единственный вопрос юноша позволяет себе мысленно сформулировать, пока в который раз проходит мимо всех потухших на ночь витрин, в стёклах которых он отражается плывущей тенью. Некоторые из них, что не особо удивительно в центральной части города, оказываются круглосуточными, да ещё и с толпами народа. Столько людей вокруг, в то время как Изуку уже давно должен был спать в своей кровати — может, он и правда какой-то… чересчур правильный? У всех у них в большей или меньшей степени размыты границы этой правильности, и при всём при этом выглядят окружающие его незнакомцы куда счастливее, живее. Да и как вообще понять, где проходят её разумные границы? В каком месте можно подарить себе свободу действий, а в каком будет лучше придерживаться общепринятых установок? На второй половине пути обратно к точке старта настроение Изуку заметно сдувается под гнётом подобных нерадужных размышлений. В какой-то момент ему уже начинает казаться, что он и не особо хочет уже с кем-либо встречаться, разговаривать, исправлять что-то… Но не дойдя до своего дома считаные метры, он вдруг оказывается ослеплён невозможно ярким светом одной-единственной фары, да так, что приходится прикрывать глаза ладонью, чтобы хотя бы держать их открытыми. Мидория осторожно продвигается дальше, краем глаза разглядев мотоцикл, особенно громкий даже на фоне всех проезжающих мимо машин, пока тот не затихает, перестав выжигать своим светом глаза сквозь сомкнутые веки. И даже с чёткой уверенностью в том, что это не может быть Бакуго — всё же, у того есть очень комфортная и очень быстрая машина, — сердце, разволновавшись, всё равно с гулким эхом падает куда-то вниз, утягивая за собой и все остальные органы. Да нет, это не может быть он… — Эй, — зовёт приглушённый шлемом голос, и душа Изуку уходит в пятки. Скорее всего, позвали кого-то идущего за ним, но точно не его самого — так Мидория себя убеждает, уже почти заплетаясь в ногах от взволнованности, пока боковым зрением не цепляется за водителя, снявшего с себя шлем, под которым прятались беспорядочные блондинистые волосы. Одним быстрым движением стряхнув чёлку в сторону и сложив руки на шлеме перед собой, Бакуго впивается выжидающим взглядом исподлобья сходу точно в Изуку. Сам же Изуку в это время, замерши следя за ним на расстоянии, пытается панически сообразить, всё ли идёт по написанному на коленке плану. Но вот Бакуго проявляет своё нетерпение, подзывая к себе кивком головы, и всякие планы приходится бессрочно перенести. Тихо прокашлявшись, Мидория ступает навстречу. Так странно — всего каких-то минут пятнадцать назад он впервые за последние две недели услышал голос этого парня, а теперь этот уже тут во плоти, думает себе о чём-то, пока в открытую разглядывает идущего на сближение Изуку. — Что такого дохрена важного нельзя обсудить по телефону? — опустив всякие расшаркивания, так и оставшийся восседать на глянцево-чёрном мотоцикле Бакуго сразу пытается перейти к сути, которой на самом деле и нет. — Привет, — после короткой формальности Изуку намеренно подчёркивает паузой отсутствие у блондина базовой вежливости и, не придумав ничего лучше, кроме как потянуть время, пока накалённая атмосфера вокруг них не сбавит градус, спрашивает первое пришедшее в голову, — А где машина? Бакуго сощуривает глаза в недовольстве, точно кот, наслаждавшийся было своим временем, но тут его решил донять человек. Ожидал конкретики и очевидно не планировал убивать здесь время за простыми разговорами — так и говорит своим взглядом. Пожалуй, Мидория мог бы даже ощутить укол совести, если бы не видел своими глазами, что этого гонщика тоже что-то подстёгивает не оставлять всё далеко позади. Ведь иначе его бы здесь не было. Всего на секунду Изуку даёт слабину и окидывает Бакуго быстрым изучающим взглядом. Одетый в плотно застёгнутую кожаную куртку, под краем которой виднеется знакомая красная маска óни, верхом на байке тот источает куда большую опасность по сравнению с его расслабленной позой за рулём машины, отчего вдруг хочется быть начеку, следить за малейшими его движениями, как будто он способен в одно мгновение принять агрессивный настрой и причинить вред. Мидория и сам не понимает, каким образом заочно решил, что Бакуго не способен. Вся эта опасность, непредсказуемость и порождённый ими трепет напряжения внутри… вот на какой крючок Изуку плотно попался. И не его вина, что этот наглец… непозволительно хорош собой в этой стезе. — На техобслуживании, — точно решив подыграть, он отвечает прямо-таки приторно-вкрадчиво, и даже черты его лица становятся чуточку мягче, — И у меня не так много времени, чтобы возиться с ней, то есть и с тобой здесь — тоже. Брови Изуку против воли подскакивают вверх от такой прямолинейной грубости, потому что он, похоже, напрочь забыл о том, как невыносимо было общаться с ним в прошлый раз. Настолько, что вместо обычного разговора слова складывались в язвительные ответы, и хотелось убежать прочь как можно скорее. Вот только теперь убегать уже не хочется, и вместо этого невольно повышается градус язвительности. — Уверен, в машинах ты разбираешься лучше, чем в людях, так что это будет долго, — его зелёные глаза собирают вокруг себя морщинки непрошеной улыбки. Всего на секунду Мидория капельку жалеет о своих словах, когда грудь нахохлившегося Бакуго вздымается, набравшая воздуха для чего-то наверняка громкого и неприличного, но так и не вызволяет всё это наружу. Злобно скучковавшиеся на переносице брови так и остаются на месте, но начинают отдавать задумчивостью, и, наверное, лучше бы он и правда просто поставил Изуку на место крепким словом, потому что вместо этого к замершему подле него юноше вдруг тянется его рука. На слишком быстро выструганном рефлексе Изуку хочет было отскочить назад, но между импульсом и действием замечает перчатки на чужих руках и… остаётся на месте с совершенно необъяснимым желанием испытать на себе его намерения. Что-то неприятно щиплет в груди, когда обтянутые кожей перчаток пальцы касаются его подбородка, скрытого под медицинской маской. Выворачивающее наизнанку осознание не заставляет себя долго ждать: так и выглядит первое прикосновение, не причинившее никому из них вреда и на которое они оба согласны. Всё в голове перемешивается, непоколебимым не остаётся ничего из прежних вялых убеждений, заставлявших Изуку сдавать назад и избегать Бакуго, и прямо сейчас он попросту знает, что не сможет снова отвернуться. Не столько из-за осторожного касания единственного во всём мире человека, неспособного на них, сколько из-за того, как при этом этот человек на него смотрит… Совсем не удивлённо. Он опьянён этим взятым на себя маленьким риском и своим взглядом исподлобья так и подбивает Мидорию загореться интересом тоже познать его. Слабенькие петли маски и не думают давать отпор, когда Бакуго срывает её с округлого лица, открывая себе вид на обсыпанные веснушками щёки и ожог своей же ладони. На долю секунды тени перепрыгивают по лицу блондина, точно бы он слабо улыбнулся уголком губ, но Изуку замечает это в самый последний момент, когда дёргается навстречу с возмущённым вскриком, чтобы вернуть себе так необходимую защиту от взглядов общества. Бакуго оказывается проворнее, отклоняется назад и в последний момент перед цепкой хваткой кудрявого задирает руки со скомканной маской прямо у него над головой, где натягивает в рогатку и под собственные хохотки отправляет несчастную в полёт, точно до мусорного бака у дома. — Ты что делаешь?! — в сердцах вопит пострадавший, успевший только лишь проследить за своей пронёсшейся над головой вещью взглядом. Запутавшись в своих и чужих действиях, Мидория упустил момент, как от потерянного равновесия вместо запястий Бакуго вцепился руками в мотоцикл по обеим сторонам от него, и замечает эту ошибку только тогда, когда после пары секунд сверления взглядом мусорки оборачивается обратно на этого наглого парня. Наглого и очень довольного собой — Изуку без труда может посудить по ухмылке его губ, которую впервые видит так близко. А потом он смотрит выше и в сощуренных багровых глазах видит эту до ужаса спорную картину, наблюдаемую блондином. Точно взяв самого себя за шкирку, Изуку отскакивает назад и уводит взгляд от Бакуго, который так и не шевельнулся, пока с затаённой хитростью следил за его действиями. И вновь где-то под тёмными завитками волос уши пылают, стоит только предположить, как Изуку в тот момент выглядел со стороны — словно засматривался на чужие губы. Но он никоим образом ни на что там не засматривался, его вообще парни не интересуют! Уж тем более этот парень, который со своим красноречивым молчанием так и ждёт, когда Мидория первый начнёт до смешного нелепо оправдываться. — З-зачем?! Так охота поиздеваться надо мной? — он быстро переводит тему, сообразив, что его оправдания только позабавят Бакуго. Этот неловкий момент не так важен, как то, что без маски он уже чувствует себя неполноценным, прямо-таки голым посреди улицы. — А ты всю жизнь так и собираешься шататься в ней как фрик? — Бакуго без намёка на веселье усмехается и оборачивается себе за спину, откуда из-под пристёгнутой сетки достаёт мотоциклетный шлем… ещё один, — Да и неудобно с ней будет в этом. Изуку понимает всё быстрее, чем сам того хочет. И обладай он хоть каким-то актёрским мастерством, то непременно прикинулся бы дурачком, которому недоступно понимание очевидного, но его лицо наверняка уже выдало все субтитры его удивления и мгновенно накатившего ужаса. Он бы теперь раз десять хорошо подумал перед тем, как снова садиться в машину к Бакуго, а что же до мотоцикла… Тут и сотни раз мало будет. — Это… Что же, я-… то есть, мне сесть- — Да, тебе сесть, — нетерпеливо рявкнув и оборвав заикающийся бубнёж, Бакуго коротким рывком притягивает Изуку ближе к себе за подол футболки и всучивает в его ослабевшие руки шлем, — Сам же сказал, что это будет долго. Значит, не торопишься никуда, а я совмещу приятное с полезным. Вот Изуку и договорился… Но ведь на самом деле он будет нагло врать, если начнёт протестовать и возмущаться, потому что… в глубине души этого и хотел? И что вообще из этого приятное, а что полезное? Пока Мидория бездумно рассматривает шлем в своих руках, который никогда до сего момента и не видел толком, разве что мельком на Каминари да на мимо проезжающих на пугающих скоростях байкерах, Бакуго едва заметно отворачивается, точно глубоко задумавшись. Он шерудит в своём кармане и вытягивает из него клочок чего-то, на что ещё секунду-другую пристально смотрит без движения, прежде чем полностью раскрыть ладонь и протянуть вещь Мидории. Когда-то — а если быть точнее, то ровно две недели тому назад — он уже предлагал взять вторую пару своих перчаток, но тем самым предложив на самом деле не их, а своё общество, пагубные углы которого и должен был сгладить аксессуар. Не самая надёжная, но всё же защита от необдуманного контакта кожа к коже. И Мидория ведь тогда отказался не от них, а от дальнейшего общения с обладателем не самых здравых и безопасных увлечений. Теперь уж водить себя за нос бессмысленно — из всего произошедшего тот момент ему хотелось исправить больше всего. — А если я, э-э, свалюсь?.. — как бы Изуку ни хотелось казаться непоколебимым и бесстрашным, мотоциклы — это совсем другой уровень опасности. Да и от него уже, наверное, за версту разит всеми его тревожными чувствами… Бакуго, не сдержавшись, пропускает смешок на выдохе и хитро щурится. — Уж постарайся, чтобы этого не случилось, — по ленивой интонации его низкого голоса можно запросто сказать, что ничем подобным тот не обеспокоен, — Так что лучше бы тебе надеть их и держаться покрепче своими хилыми ручонками. Я предпочитаю двигаться быстро. Оторвавшись от разглядывания шлема, Изуку резко поднимает глаза к Бакуго, ведомый чувством, что он, должно быть, ослышался. Но встретивший его взгляд, хищно выжидавший именно такую реакцию, только ставит печать двусмысленности на последнюю брошенную фразу и заставляет веснушчатые щёки раскалиться подобно железу в плавильной печи. Так же резко Изуку бросает взгляд обратно вниз. Он просто так общается, это просто… очередная попытка раздразнить и заставить его нервничать. Но нет ничего хуже того, что на предательскую секунду Мидория увидел эту картину в своей голове и вздрогнул от прокатившейся по спине холодной капли пота. Для вспыхнувшей потребности срочно прикрыть своё полыхающее лицо не находится решения лучше — впопыхах Изуку неумело надевает шлем и не сразу понимает, что на нём загорается уже знакомый ему неоновый демонический рисунок. Изнутри его совсем не видно, а понять это помогли упавшие на Бакуго красно-рыжие блики. Тот удовлетворённо кивает — похоже, Изуку смог своими силами надеть его правильно. Не желая и дальше откладывать неизбежное (и в глубине души чересчур предвкушая самую опасную на данный момент поездку в своей жизни), он принимает-таки перчатки и, пока натягивает и застёгивает их на ремешки, чуть отходит назад, чтобы визуально оценить мотоцикл и место для пассажира. Места кажется не особо много… — Садись за мной, ноги на подножки, — объясняя, Бакуго отрывает одну ногу от земли и пяткой стучит по железному штыку у заднего колеса, — Сиди ровно и не дёргайся, на поворотах наклоняйся вместе со мной, всё понял? Изуку, охваченный волнительным трепетом от такого инструктажа, ясно дающего понять, что шанс расслабиться представится ему ещё очень нескоро, способен разве что неуверенно кивнуть. Ему так не хочется вдруг осознавать, что от него в этой поездке может что-то зависеть… И почему вообще Бакуго так спокоен?! Как будто для него это дело плёвое, как сварить кашу на завтрак, даже с таким абсолютным нулём в езде на мотоцикле, как Мидория. Решительно выдохнув, Изуку подходит и, осторожно перекинув ногу через сиденье, оказывается почти вплотную к спине уже нацепившего обратно свой шлем Бакуго. На секунду ему кажется, что его вспотевшие руки попросту выскользнут из перчаток, пока он будет держаться за… — Подожди, а держаться мне за-… — только и успевает выдавить из себя начало вопроса, как Бакуго без лишних слов хватает его повисшие в воздухе руки и сцепляет на своей талии, отчего Изуку оказывается к нему вплотную уже без всяких «почти», — А… Ничем логичным он не может объяснить исходящее от Бакуго физическое тепло даже сквозь все слои одежды. Вряд ли тот стал бы терпеть жару в своей куртке, да и погода не располагает к тому, чтобы в ней было возможно изжариться. Солнца, способного нагреть чёрную ткань, нет и подавно… Водитель поворачивается к нему со сбивающим с толку вопросом: — Ты там, случаем, не болезный? — Н-нет… — Изуку подтягивается ближе, чтобы не кричать через шлем, и от чувства ещё больше повысившейся температуры окончательно понимает, — Я… тоже чувствую. — Хах… Удачи нам обоим, — только и заключает бесцветно Бакуго и заводит мотоцикл, отчего зубы под действием вибраций тут же начинают стучать друг о друга. — Стой! Изуку расцепляет руки и наугад кидается одной куда-то вперёд, к своему же удивлению сразу попадая прямо на разместившуюся на руле руку Бакуго, который с поразительной скоростью реагирует и проворачивает ключ зажигания обратно, чтобы байк затих. Снова придвинувшись ближе, пассажир почти заглядывает ему за плечо, чтобы наверняка быть услышанным. — Как твоё имя? Совсем немного, но Мидории всё же стыдно за то, что он забыл его, хоть и пытается оправдать себя тем, что так сработала реверсивная психология, когда блондин пытался шутливо настоять на том, чтобы он обращался к нему по имени. Водитель аккуратно поворачивается к нему, учитывая для себя, что они оба в шлемах, и всё равно в последний момент их поверхности скромно стукаются друг о друга. Зато так становятся заметны очертания его внимательных глаз. — Кацуки. Изуку коротко кивает и подаётся назад, усаживаясь ровно, как и было наказано, и вновь сцепляя между собой руки на животе Кацуки. Мотоцикл оживает, рыча под седалищем так мощно и громко, что юноша весь вытягивается в струнку от напряжения, и откинутая подставка мотоцикла знаменует до ужаса нервное начало поездки. Вполне вероятно, что будь Мидория хоть на несколько процентов боязливее, чем есть на самом деле, то от страха своим неконтролируемым хватом точно сломал бы своему водителю ребро или пару, но ему хватает благоразумия не жать его слишком сильно даже тогда, когда они выкатываются на проезжую часть и набирают скорость. И то ли из-за утяжеляющего транспортное средство пассажира, то ли из-за того, что Бакуго на самом деле тоже беспокоится, что пассажир этот способен слететь с сиденья и отправиться в недолгий свободный полёт, но двигаются они не так быстро, как Изуку привык наблюдать с тротуара. От встречного ветра, безжалостно треплющего одежду, оголённым рукам, обхватывающим Кацуки, становится всё холоднее, вдобавок к этому ещё и сердце испуганно щемит каждый раз, как очередная машина проносится мимо, так близко, что кажется возможным коснуться её, только вытянув руку. К счастью, Изуку напрочь парализован страхом шевельнуться хоть на сантиметр, чтобы поступать так необдуманно. Всё тело напряжено настолько, что он уже чувствует себя каменным изваянием, но чуть погодя, когда холод начинает бить по рукам в полную силу, Мидория всё-таки находит в себе смелость плавно сдвинуться вперёд, вжаться в Бакуго чуть сильнее. Сверхъестественное тепло между ними будто разгорается заново, ещё больше прежнего, и потихоньку согревает тело. Сам же водитель на это не реагирует и только продолжает внимательно следить за дорогой, за что впервые хочется его по-настоящему поблагодарить. В первый полноценный поворот на перекрёстке тихо пискнувшему Мидории кажется, что он неизбежно вот-вот плюхнется прямо на асфальт, вдруг оказавшийся слишком близко по правую руку, но выравниваются они так же быстро, как и вошли в наклон. И после этого мимолётного испуга главной заботой становится запретить себе думать о том, как во время всех нехитрых манёвров ощутимо напрягаются мышцы пресса Кацуки прямо под его ладонями. Изуку и не подумал бы обращать на это хоть сколько-то внимания, если бы эти движения не улавливались так явно, отчего-то вгоняя в краску. Разрываясь между тем, чтобы как-то поменять положение рук и тем самым привлечь чужое внимание к своей дилемме, и тем, чтобы постараться просто отвлечься, Изуку всё-таки выбирает второе и переводит готовый изучать всё подряд взгляд на городские виды… прямо перед тем, как они въезжают в туннель под путями наземного метро. На секунду этот полумрак пугает: здесь видно совсем не так хорошо, а вдруг Бакуго что-то не заметит, не успеет среагировать… Мидория подскакивает на месте заодно с взбрыкнувшим байком, тут же вцепляется в почудившийся вместо водителя спасательный круг мёртвой хваткой, игнорируя его потребность дышать, потому что перед глазами уже проносится кинолента смертельной аварии… Но дальше они едут совершенно спокойно. Кацуки чуть вздрагивает плечами, явно намекая на то, чтобы Изуку прекратил его зажимать, что тот немедля выполняет, расслабляясь и одновременно с этим краснея с собственной трусости. Просто наехали на кочку или трещину… Тёмный туннель резко обрывается, и непроизвольно Изуку задирает голову, ошеломлённый обилием света и красок, в который они с разгона влетают. Сложно сходу не признать живущий и днём, и ночью район Синдзюку, через который они с компанией Бакуго проезжали ещё в прошлый раз, но даже такое мгновенное узнавание не может сдержать весь теплящийся в груди восторг. Широко распахнутые глаза ловят каждый отблик неона, проплывающий по глянцевой поверхности шлема, но все цвета так или иначе стремятся слиться в одну широкую, быстротечную реку, чудом протекающую над головой, а не под ногами. На короткое время Изуку, как загипнотизированный, вовсе забывает о том, что несётся по ночным улицам на ревущем мотоцикле, что почти обнимает человека, которого не так давно проклинал в своих мыслях всеми известными проклятьями, да и сейчас тоже не прочь сделать это снова… Но пока что куда проще и приятнее забыть, отодвинуть все те переживания, которыми он сыт по горло, на второй план и дать себе стать частью декораций ночной жизни. Ведь кто-то наверняка сейчас разглядывает их так же, как это обычно делает он сам. Вибрирующее дребезжание мотоцикла, приличная скорость с единственной защитой в виде шлема, перехватывающие дыхание повороты — ничто уже не беспокоит Мидорию так, как поначалу. Человек действительно способен привыкнуть если не ко всему, то точно к очень многому, а конкретно он сам ещё и умудряется пропускать через себя щекочущее, волнительное удовольствие. И о Бакуго Кацуки он может отзываться как угодно, но не доверять ему по части вождения даже на этапе мимолётной мысли звучит довольно нелепо. За что-то же его называют королём дорог — вряд ли такой громкий титул раздают направо и налево. Броская красота ночного города постепенно сходит на нет, всё больше сменяясь неприметными улицами с минимумом освещения и отсутствием шумных заведений. За очередным поворотом Изуку замечает держащуюся обособленно от основной массы многоэтажных зданий заправку с обросшей вокруг неё пристройкой в два этажа. И либо Бакуго решил заправиться по пути, либо это и есть конечная точка их маршрута, потому как мотоцикл начинает плавно сбавлять скорость и съезжает с проезжей части на узкую вспомогательную дорогу, ведущую к станции. Бензоколонки они всё-таки проезжают и заворачивают за угол заправки, где пристройка напоминает гаражи со своими идущими в ряд автоматическими воротами и слабой холодной подсветкой прилегающей территории. Незаметно в руке Бакуго оказывается небольшой пульт управления, по нажатию кнопки которого открывается, тихо скрежеща металлом, один въезд прямо напротив, и стоит раскрывающейся панели подняться где-то до середины, как Изуку тут же узнаёт оставленную внутри знакомую машину с раззявленным капотом. Едва подставка мотоцикла касается пола, когда они закатываются в открывшийся въезд, как Бакуго стремглав вылетает со своего места, чуть не проехавшись пяткой перескочившей сиденье ноги по обомлевшему пассажиру. Изуку, еле успев вовремя отклониться назад, бросает испепеляющий взгляд на блондина, но тот уже широкими шагами уносится дальше по помещению, откидывая снятый шлем на один из протянувшихся вдоль стены столов и шипя себе под нос: — Ч-щ-ёрт… Хмурясь и искренне не понимая, в чём дело, Изуку стремится пойти следом, но прежде решает тоже избавить себя от помехи в виде шлема и наклоняется, чтобы проще расстегнуть и стянуть его с себя. Взмокшую голову обдаёт прохладой, когда он оказывается на свободе и вдобавок встряхивает чуть слипшимися кудрями, а потом выпрямляется и так и застывает, оказавшись свидетелем чего-то слишком противоречивого для его душевного равновесия. Кацуки раздевается. Повернувшись спиной, на глазах Изуку откидывает куртку на край раскрытого капота и с явной спешкой продолжает парой дёрганых движений рук, освобождая себя и от футболки, которая отправляется туда же. Только когда его верхняя часть тела оказывается оголена и полностью предоставлена осторожному разглядыванию, Мидория наконец находит ответ его внезапному бурному поведению, уставившись на его горящую алым спину, будто тот был неосторожен в дневное время и слишком перележал под солнцем без защитного крема. И чтобы удостовериться, что это на самом деле не так, юноша резко опускает взгляд вниз и заглядывает себе за оттянутый ворот, где его встречают порозовевшие грудь и живот, напоминающие распаренную кожу после горячего душа. Уму непостижимо, что он совсем не почувствовал этого, и только сейчас намеренное прикосновение к торсу через футболку отдаёт лёгким онемением. И почему-то вновь куда больше достаётся его так называемой «родственной душе»… Как вообще связать это всё воедино в целостную картину? Вновь он смотрит на взбудораженного Кацуки, который мчится к крану со шлангом внизу стены чуть поодаль, опускается рядом на корточки и без лишних раздумий включает воду, принимающуюся щедро окатывать его через заведённый за спину шланг. Присев, он так и остался повёрнут спиной к Изуку, и тот может только наблюдать, притихнув, как блеск воды струится по повреждённой части тела, стекает по бокам на пол и не ленится мочить чёрные джинсы. Сдавленное шипение сквозь зубы намекает на то, что занятие это далеко не из приятных. Странно чувствовать вину за то, что ты даже не в силах контролировать, но и само по себе чувство вины, как ни парадоксально, держать в узде крайне сложно. Наблюдая за фигурой блондина со сложной смесью эмоций на лице, Мидория без конца прокручивает в голове всё то, что ему уже доподлинно известно о них двоих, пытается нащупать взаимосвязи, способные хоть немного пролить свет на их сложную ситуацию, но все нити домыслов настолько тонкие, что ускользают сквозь пальцы. Неосознанно юноша сам загоняет себя в тупик неутешительных выводов, чего ему хотелось бы меньше всего именно здесь и сейчас, и только подытоживание тем, что им следует минимизировать физический контакт, он может принять более-менее равнодушно. Ленивой походкой Бакуго возвращается к своей машине, при этом внешне он впервые кажется Мидории совершенно спокойным, что абсолютно не вписывается в их текущее положение. Взгляд его багровых глаз, свободно гуляющий по помещению и будто бы специально игнорирующий присутствие постороннего, заволокло дымкой задумчивости, что идёт вразрез с ожиданием его возмущённых возгласов и язвительных комментариев. На какие-то мгновения Мидории даже начинает видеться в этом что-то похожее на смирение, покорное принятие не самого неожиданного исхода. Он не боится этих ранений и готов к ним — так говорит за него его внешнее состояние. Изуку приходится на секунду отвернуться, чтобы скрыть пробежавшую по лицу тень горечи, когда от этих мыслей что-то неприятно кольнуло под рёбрами. Быстро отогнав от себя неприятные чувства, он поворачивается обратно к Кацуки, который тем временем совсем не жалеет свою футболку, обтираясь ею. Действуя незаметно, Изуку скользит взглядом по чужому торсу, собравшему на себе россыпь сверкающих капель воды, следует за оставшейся в перчатке рукой с зажатой в ней тканью, которой не без осторожности проводят по мокрым плечам и лопаткам… Юноша вздрагивает, одёрнув себя от ставшего вдруг увлечённым наблюдения — он всего-то хотел посмотреть, остались ли такие же красные следы на животе Бакуго, там, где его обхватывали руками, и больше ничего! Но, чёрт, он и впрямь хорошо сложён… Мидория быстро опускает голову и мысленно благодарит свои упавшие занавеской кудри за их способность прикрыть его лицо. Казалось бы, нет ничего позорного в том, чтобы отметить чужую привлекательность, но ему всё равно до краснеющих щёк стыдно и неловко за свои мысли, тем более насчёт другого парня. Бывали случаи, когда он мог положительно оценивать те или иные внутренние качества молодых людей, но никак не внешние. Все парни как парни, но вот Бакуго обладает какой-то особенной аурой, своеобразным магнетизмом, так и притягивающим взгляд. И никакого личного интереса здесь нет… Беспорядочно бегающие туда-сюда глаза наконец находят хоть что-то, за что можно зацепиться и переключить фокус внимания. Подвинувшись вперёд по сиденью, Изуку склоняется над приборной панелью мотоцикла с зародившейся капелькой интереса к тому, как в нём всё устроено. С самым очевидным — спидометром и индикатором объёма топлива — он заочно знаком, как почти каждый первый человек на земле, а вот все остальные составляющие панели уже вызывают вопросы. Боковым зрением Мидория замечает, что Бакуго уже обтёрся как мог, но надевать обратно влажную одежду не стал, вместо этого снова закинув её наверх к куртке. Чёрт. Лучше не смотреть на него лишний раз. Хоть блондин и кажется спокойным, почему-то Мидории чудится витающее между ними напряжение, ещё больше усиливающееся затянувшимся молчанием. Инициативу разбавить обстановку кудрявый берёт на себя — ему как раз удачно попалась на глаза хорошая причина. Решив не снимать перчатки в компании Бакуго, под их кожаный скрип он с едва заметным тремором оборачивает пальцы вокруг рукоятей руля мотоцикла и обращается к его владельцу, взгляд в лицо которого ему… прямо-таки приходится контролировать, удерживать на месте и натягивать любопытство. — Научишь? — только озвучив вертевшееся в голове, Изуку как со стороны на себя смотрит и понимает, что ему, наверное, и не особо нужны такие знания. Но если бы Кацуки согласился, он бы не отступил из интереса взглянуть, как этот гонщик способен преподавать… Дружелюбная улыбка ломается непроизвольной дрожью от заехавшего не в ту степь богатого воображения, но именно в этот момент, облегчив судьбу юноши, Бакуго опускает взгляд под собственный беззвучный смех, и непрошеные эмоции оказываются быстро похоронены их же владельцем. Почти так же быстро Кацуки вновь выпрямляется и возобновляет зрительный контакт. — Пх, нет, — его снисходительный оскал, не скрывающий внутреннего веселья, уже даже не оскорбляет, будто Изуку смирился с его вызывающим поведением, но уверенность в этом тает так же стремительно, как и обретается, — Это не для таких идиотов, как ты. Сам не заметив, Мидория вскакивает на ноги, пока байк остаётся мирно стоять между его ног и молчаливо внимать разворачивающейся сцене. Бакуго, даже не шелохнувшись от этого резкого движения, подчёркнуто медленно, по-важному скрещивает руки на груди. Кажется, его веселье только множится, только теперь окрашивается в злобный красный, о чём сигналят никуда не девшийся оскал и глаза, выжидающие ответную колкость. — Я идиот? — Изуку и сам едва ли понимает, почему не готов поверить в это мимолётное оскорбление, когда множество взаимных уже просятся наружу, — Разве это я занимаюсь тем, что может стоить мне жизни? Или, может, это у меня отсутствует чувство такта, из-за чего каждый второй, с кем я общаюсь, хочет меня придушить? — продолжая напирать, пока это позволяет подозрительно смиренное молчание Бакуго, он перебрасывает ногу через мотоцикл и делает слишком уж уверенный шаг навстречу, — Хотя ты прав, я идиот, это ведь я бросаюсь на людей в потёмках, пугаю их до чёртиков, чтобы вытрясти их карманы, но в итоге вместо этого благоразумно оставляю им чёртов ожог на лице на всю чёртову жизнь! Даже хорошо напрягшись, Мидория вряд ли сможет вспомнить последний раз, когда срывался на ком-то. Кричал на кого-то, выжимая из себя накопившийся яд. Его лицо не привыкло к тому, чтобы разъярённо кривиться. А он сам не привык к тому, что кто-то способен зажигать в нём столько чистого гнева, от которого сердце самовоспламеняется и больно зудит. Но вот он здесь, остановившись в паре шагов от Кацуки, греет воздух полыхающим дыханием и познаёт новую сторону себя, причиняющую боль и в то же время дарующую полную свободу в момент апогея. Едва ли его речь или пожар в зелени глаз удивляют Бакуго. Тот и бровью не повёл, но всё время своего молчания смотрел на него так, что не оставалось сомнений — как губка, он впитывал каждое едкое слово, разбирал каждую фразу на составные части, и ни одна капля этой желчи не отскочила от него, как капли дождя отскакивают от крыши машины. Все до единой впитались под кожу. И на секунду Мидории кажется, что он разгадал этот скрытый за непоколебимой самоуверенностью акт мазохизма… пока Бакуго не прерывает молчание, перенаправляя весь токсин обратно. Контрастируя с повышенным тоном оппонента, речь его тянется ровным низким голосом, будто не высказывая претензию, а вбивая в голову неоспоримые, но жестокие факты. — Ты идиот, потому что открещиваешься от того, что зажигает в тебе искру. Я знаю, о чём говорю, — его настойчивость даже не является необходимой, потому что Изуку отчётливо помнит одурманенный блеск его глаз, когда они ехали слишком быстро в его машине, — Потому что мечешься без конца туда-сюда в своей грёбаной нерешительности и считаешь, что можешь запросто выдёргивать меня, когда тебя в очередной раз пробьёт на пощекотать нервишки. Я двигаюсь вперёд, и не думая оглядываться, а ты меня тормозишь, хотя сам не знаешь, чего ради, — под настороженный, почти затравленный взгляд зелёных глаз Кацуки тоже сокращает дистанцию на один твёрдый шаг и теперь смотрит на Изуку ровно сверху вниз, пока в воздухе между ними густеет призрачная дымка жара, — Если бы ты был дорожным знаком, то точно пешеходным переходом — так же выпрыгиваешь как из воздуха и бесишь тем, что теперь правила диктуют те, кто медленнее. Перчатки могли бы помочь Мидории с тем, чтобы хотя бы оставить на чужой щеке пылающий след от пощёчины, но руки попросту не поднимаются — они ослабли, заражённые высушившей все силы обидой. Намеренно или нет, но Бакуго своими словами попал точно в сердцевину его перезревшего внутреннего конфликта, и от его прямого хмурого взгляда Изуку вмиг чувствует себя уязвимым, точно он уже листает все исписанные страницы его сознания. Поджав губы и так и не проронив ни слова, юноша резко отворачивается и быстрой поступью уносится наружу. Странно, казалось, они и правда сказали всё, что могли, при прошлой и единственной полноценной встрече, но Кацуки смог его удивить. Неужели все его переживания были настолько на поверхности, что тот без труда их прощупал? Чуть пройдя дальше от оставшихся открытыми ворот и попав под плотное покрывало ночи, едва разбавленное холодным светом настенных светильников, Мидория останавливается, как только понимает, что у его ног даже нет чёткой цели. Нерешительный… На правду, говорят, не обижаются, но этот парень ковырнул слишком глубоко, там, где Изуку… и впрямь застрял. Колючая прохлада свободно разгуливающего по открытому пространству ветра обволакивает всё тело, заставляет поёжиться и обнять себя руками. Дребезжание металлических инструментов где-то за спиной так и подначивает любопытство хоть на секунду обернуться, но вместо этого Изуку берёт себя под контроль и обращает взгляд к небу, необъятная чернота которого поглощает так, что поначалу всё вокруг будто растворяется в ней, перестаёт существовать. И промораживающая холодом пустота берёт верх, потому что никаких звёзд, даже самых ярких, совсем не видать.