Призрак

Ричи пытался запомнить, вырезать в памяти все детали, каждую черточку, все оттенки и запахи, полутени, взгляды, глубокий вдох… Запомнить на случай внезапной смерти или торнадо, землетрясения, катастрофы, переезда или ссоры… неважно, он чувствовал эту потребность, исходившую откуда-то из-под левого подреберья и не мог, не хотел ей противиться. Пыльные кеды с красными шнурками, длинные тонкие ноги в узких темно-зеленых джинсах. Взгляд Ричи скользил снизу вверх, медленно, внимательно, жадно. Тонкая полоска бледной кожи между широким ремнем и низом темной футболки. Ричи хотелось закурить как никогда раньше до этого - пьянящая, теплая весна, тишина, рука в руке и голова Эдди на его коленях. Теплый ветер в черных, чуть вьющихся волосах. Прядь, прилипшая влажной волной к потному лбу, мелкие бусины влаги блестели на бледной коже. И глаза, большие, бархатные, теплые глаза под вечно нахмуренными бровями… Ричи все-таки заставляет себя отвести взгляд. Чувствовать это, ощущать – неправильно. Он знает, он понимает, он повторяет себе это каждую ночь, как мантру, как заклинание, снова и снова. Где-то высоко в небе пролетает большая птица, он не знает, кто это, орел или ворон, какая разница, когда очередной учебный день подошел к концу, когда они вдвоем вот так просто валяются на свежескошенной траве и ни о чем не думают? Хотя… он все-таки продолжает думать об Эдди, ему нравится смотреть на него, снова и снова, слушать его голос, который уже начал ломаться и смешно срываться. Он думает, борется, сдается и снова начинает думать, представлять и мечтать… - Мне пора, Ричи, - Эдди поднимается, не без стона разминая затекшие конечности. – Голова трещит. - Снова? – Ричи поднимается на локтях и театрально закатывает глаза. – Это все твои противозачаточные виноваты. Эдди смотрит раздраженно, но раздражение это усталое, шутка повторяется уже трижды за неделю, возможно, пора начать беспокоиться, не решил ли Балабол Ричи наконец-то взяться за ум и повзрослеть. - Да ну тебя, - говорит он, пиная кроссовок Ричи. – Поднимайся, задница. Ричи нехотя подчиняется, небрежно закидывает рюкзак на плечо и плетется следом. Он злится из-за синих таблеток, он слышит, как они перекатываются в синей коробочке-таблетнице в рюкзаке Эдди. Он злится на то, каким вялым, сонливым и апатичным становится Эдди после их приема. Он злится на мамашу Каспбрак, затащившую своего сына к психиатру, который, о да, кто бы сомневался, нашел у подростка кучу болезней, в существование которых Эдс охотно поверил. - Понимаешь, я не знаю почему, но вещи всегда оказываются не там, где я их оставил! – рассказывал Эдди, широко раскрыв глаза. – Я засыпаю, оставляю книгу на столе, а утром она оказывается на кухне! Верить в то, что он просто обычный забывчивый подросток, Эдди отказывался, как бы Ричи его ни убеждал. Таблетки отупляли, они оба признавали это, но семена пугливой осторожности, под чуткой гиперопекой мамаши Каспбрак, проросли в болезненную мнительность, с которой Ричи боролся своими методами. Не всегда удачно, получая сдачи и не общаясь неделями, получая десятки гневных звонков от Сони Каспбрак, они все-таки пришли к тому, что внешне Эдс казался даже нормальным. - Вчера я оставил рюкзак на стуле, а вечером он был у двери, - тихо бросает Эдди, как бы между прочим, но Ричи чувствует нотки раздражения и легкого испуга. - Значит, твоя наркота тебе не помогает или твоя мама пытается свести тебя с ума, чтобы ты всю свою жизнь веселился в чудесном санатории с мягкими стенами, - говорит он нарочито весело. Они идут рядом, почти касаясь друг друга плечами. Ричи незаметно поворачивает голову и подмечает резкие линии – острые локти, тонкие пальцы, очертания ключиц под тонкой футболкой, упрямые стрелки ресниц и такие бесконечно мягкие уютные глаза. Смотрят прямо на него. Раздраженно и растеряно. - Слушай, - Эдс останавливается, шумно выдыхает и качает головой, - Мы же об этом говорили, да? Мы же договорились? Ричи теряется, возможно, во второй или в третий раз в своей жизни, прячет взгляд и ищет шутку, которая не показалась бы совсем жалкой. Он поднимает глаза, смотрит куда-то мимо Эдди, ищет и… - Эдс, это у твоего дома или у твоих соседей? Эдди оборачивается. От мерцания красно-синего у подъездной дорожки к дому, его легкие словно стягивает ледяными цепями. Он почти сразу срывается на бег, дурные предчувствия лезут в голову, и предательски сжимается сердце, шаг-шаг, до самой двери, только вот чьи-то сильные руки хватают его, резко останавливают и легонько встряхивают. - Что случилось? – сипит он, натужно, и Ричи до боли хорошо знает эти звуки, от тихого шелеста до пугающего влажного хрипа, тянется к карману, и откуда эта привычка носить запасной ингалятор, но сколько раз это их выручало, сует в непослушные, холодные пальцы. Эдди отталкивает его руку, тянется к полицейскому, столько ужаса в глазах и немая мольба, да что такое происходит, почему вы тут все? Две патрульные машины и скорая, соседки с пугающе траурными и жалостливыми лицами, красно-синий опустошающий ритм проблесковых огней, и чудовищное: - Твоя мама погибла… несчастный случай… упала с лестницы… Из легких разом вышибает весь воздух, кажется, он стоит на коленях и пытается осознать, чьи-то руки, кудрявая голова, очки в пол лица… - Возьми, Эдди, вдохни. И взгляд, огромные глаза за очками, полные такого же ужаса, страха и беспокойства, что ширится внутри него, разрастается. Эдди нажимает на кнопку, шумно вдыхает, дышит, дышит, дышит… И ощущает, все вокруг только ощущения, болезненные, жуткие, что стоит на коленях, кто-то дергает его за руку, гладит по голове. Из дома двое в синем, толкают носилки, там что-то, под толстым черным полиэтиленом… Он с трудом фокусирует взгляд и видит перед собой Ричи и впервые осознает. Его мамы больше нет.