Аптекарь из Брюгге

      — Вы знаете, как звонят колокола Брюгге? Нет, господин, вы не знаете, как звонят колокола Брюгге. Вы никогда не слышали их, вы и Брюгге-то в глаза не видали… Ну и что, что проезжали разок мимо да ночевали на постоялом дворе — разве для того, чтобы увидеть Брюгге, достаточно разок покормить гостиничных блох и выпить кружку темного пива под капустную похлебку и паштет из угрей? Это такое же пустое занятие, доложу я вам, как воображать, что наелся до отвала, только глядючи на трактирную вывеску с жарким на вертеле.       По-настоящему увидеть Брюгге можно, если только прожить здесь по крайней мере с год, от Пасхи до Пасхи — но и тогда, пожалуй, вы не узнаете всех его тайн и чудес. Брюгге, мой господин, очень гордый город, он не кланяется в пояс, не распахивается настежь всем и каждому, но и нелюдимым угрюмцем его никак не назвать. Просто привередлив он, как разборчивый жених, скрытен как монах и бережлив, как всякий хороший торговец.       Бережлив, а все -таки щедр к тем, кого любит; и если уж Брюгге вы приглянулись, одарит он вас и солнцем, и кружевами, и женскими улыбками, напоит пьяным, накормит досыта и мягко уложит спать. Ну, а когда тело в тепле, то и душа пребудет в покое (конечно, добрая христианская душа… за богомерзких язычников и еретиков никто ручаться не будет).       Нежный перезвон колоколов над мостами и каналами даже глубокие сердечные раны заживить сумеет, и никакие призраки ночи перед ним не устоят. Свежий утренний ветер, пахнущий цветами и солью, смертную тоску уврачует получше всякого лекаря. Ну, а за снадобьями от прочих недугов и хворей, что проистекают из-за повреждения тела, можно завернуть… нет, не на ярмарку, а к лучшему в Брюгге аптекарю, живущему у того моста, что совсем рядом с Домом бегинок.       Дом мастера Мейера — «скромного торговца специями», как он сам себя именует — вы узнаете сразу: крыша красная, стены серые, с трех сторон окруженные садом и огородом, а четвертая сторона смотрит прямо на канал. Да еще там торчит среди цветов странная скульптура — словно две сплетенные вместе руки, и одна другую из-под земли тянет…       Словом, мимо вы не пройдете, господин, ну, а если и заплутаете, спросите на рыночной площади про аптекаря Мейера, и всякий вам дорогу тотчас укажет, потому что нет такого человека в Брюгге, кто хоть раз не завернул бы к мастеру Мейеру, если уж не купить всякого рода, вида и вкуса «aromatarii», «confectionarii» и «stationarii» -нюхательные соли, пилюли и порошки, составленные в соответствии с мавританскими и персидскими рукописями — то хоть поглазеть на причудливые банки и склянки…       Правда, мастер Ульрих ван дер Мейер не очень-то приветливый человек, он и с самим бургомистром сквозь зубы разговаривает, ежели не в духе. Коли в неурочный час к нему постучишься, когда огни уже погасили, вовсе дверей не откроет, до самой заутрени, и хорошо еще, если ничем гадким из окна не плеснет.       По воскресеньям и на праздники, впрочем, мастер Мейер добреет: пропустит с соседом по паре стаканчиков ежевичной настойки, пошутит с бакалейщицей, да и выставит в своей аптеке банку с медовыми конфетками и пряным сахаром, чтобы дети и юные девицы угощались без помех…       Находились одно время злые языки, шептавшие, что неспроста аптекарь Мейер кормит ребятишек даровыми сладостями, дескать, конфетки-то непростые, а заговоренные, аптекаря и в магистрат вызывали для разбирательства, но засвидетельствовали невиновность и отпустили на все четыре стороны. Ну, а как, прошу покорно, не засвидетельствовать, если мастер Мейер своими микстурами слабогрудую бургомистрову дочку вылечил от лихорадки, самого же бургомистра — от ревматизма и грудной жабы?.. То-то и оно. Да еще и помогла давняя история с турецким пленом. Расскажу вам и о ней, добрый господин.       Мастер Мейер, поехавший раз морем в Венецию, попал в плен к туркам, и, отказавшись отречься от истинной веры, стал гребцом на басурманской галере. Целых два года провел он закованным в цепи, под свист бича и бой невольничьего барабана, и уж не чаял, по его собственным словам, когда-нибудь снова увидеть ратушу и колокольни родного Брюгге. Но верно говорят святые отцы, что не оставляет Господь в беде тех, кто верует в него всем сердцем, вот и молитвы добрых фламандцев были услышаны. Пристала однажды турецкая галера к острову Родос, не то по торговым делам, не то по разбойничьим, а может, по тем и другим, ибо все дела безбожников-мамлюков как есть разбойничьи…. Там мастера Мейера, вместе с пятью другими выжившими христианами, выкупили из плена рыцари-иоанниты вместе с рыцарями Сантьяго, что в то время как раз прислали своих братьев да сервиентов на Родос для помощи госпитальерам в их благочестивых трудах…       — Довольно, трактирщик! Ты сказал достаточно, чтобы я понял: аптекарь Мейер — как раз тот самый, кто мне нужен. Непременно загляну к нему, вот только прикончу свой эль! — нетерпеливо бросил приезжий и уткнулся в пивную кружку.       Это был высокий жилистый мужчина средних лет, по виду южанин, с грубыми чертами лица, волосами густыми и темными, но уже изрядно тронутыми инеем седины. Одежда на нем сидела хорошо и выглядела добротной, хоть и вовсе не роскошной: темное сукно да вареная кожа. Нелюбовь к суетным разговорам у незнакомца сочеталась с отменным аппетитом, еды и пива для себя одного он заказал столько, что хватило бы и целому отряду, а кошелек, небрежно брошенный им на стол вместе с перчатками, имел округлые бока, столь приятные взору хозяина харчевни.       В нынешние смутные времена такой странник, закутанный в длинный дорожный плащ и определенно прячущий под его складками разнообразное оружие, мог сойти и за странствующего рыцаря — искателя приключений, и за предусмотрительного купца, а то и за алхимика. Но кому какое дело, ежели господин приезжий не бузит, богохульных да изменнических речей не произносит, служанкам юбок не задирает и не примеривается сбежать, не заплатив по счету?       «Нет, не с чего мне вешать коту на шею колокольчик»(1), — так и решил для себя почтенный герр Хендрик Клаас, владелец гостиницы «У Красного моста» — и всякой христианской душе известно, что гостиница эта одна из первых в славном городе Брюгге.       Кто только не пивал в ней пива и не отведывал жаркого, даже сам король Англии однажды изволил откушать… тот король теперь уже помер, но кружка, из которой он пил, до сих пор стоит на почетном месте, и завсегдатаи рассказывают о ней новичкам. За столько лет уж и поверье родилось, что ежели под Рождество отхлебнуть из королевской кружки, то целый год на твоем столе будет и пиво, и хороший хлеб, а ежели под Пасху проделать такое — удача до самой смерти тебя не покинет.       Герр Хендрик, что греха таить, конечно же никому не разрешал даже касаться королевской кружки, не то что пиво с вином из нее хлебать, однако ж поглазеть на нее хотели многие, совсем как на склянки мастера Мейера… а поглазев, начинали испытывать жажду и голод, и тотчас требовали себе разнообразных кушаний и теплого питья, так что герру Хендрику она пользу уж всяко приносила.       Правда, приезжий господин по сторонам особо не смотрел и кружкой, как и всей прочей посудой, нисколечко не интересовался. Да и все рассказы герра Хендрика про красоты Брюгге тоже пропали втуне; про одного только Ульриха ван дер Мейера переспросил чужестранец, узнал подробно, как пройти к его дому да нужный мост не пропустить… узнал — и вышел за порог, оставив щедрую плату за ужин, и пару монет прибавил, чтобы комнату ему придержали до завтрашнего утра.

***

      Дом аптекаря у моста, действительно, не похож на дворец — приземистый, чуть скособоченный, словно норовит сползти в канал и уплыть куда подальше — но крепкий, основательный, построенный на совесть. Сразу видно, что стоит здесь долгие годы, в землю врос намертво, и простоит еще целый век. Окна плотно закрыты ставнями, огород и сад упрятаны за изгородью, и что там за ней происходит, не больно-то разглядишь…       Сама аптека пристроена к дому сбоку, отдельным зданием, соединена с ним деревянной галереей, и смотрится она чуть-чуть приветливее: может, из-за яркой вывески, может, из-за того, что окна на фасаде большие, светлые и не прячутся угрюмо за ставнями и занавесями. Сквозь них можно рассмотреть коробки с пряностями и аптекарские склянки, и даже провизорский стол с латунными весами, стеклянными колбами и медными ступками…       До вечерней мессы оставалось немного времени, сумерки сгущались, но все же света в небе и на улицах было еще достаточно, прохожие вовсю сновали туда и сюда — потому и дверь аптеки, массивная, выкрашенная зеленой краской, оставалась открытой, как будто зазывала посетителей.       Мейстер Ульрих, впрочем, в этот час не торчал за прилавком сам, на то были подмастерья; он любовно возился в саду со своими травками и гостей не ждал.       Подмастерья, хоть и побаивались крутого Ульрихова нрава, перед грозным посетителем, бряцавшим оружием и по-фламандски говорившим с пятого на десятое, с южным акцентом, оробели еще больше, и быстренько направили его в нужную сторону. Дескать, пусть хозяин с иноземным господином воинского звания сам разбирается, с них-то, грешных, что взять, они парни простые, кроме пилюль и порошков, ничего более не разумеют…       Гость не стал терять времени, сразу пошел туда, куда послали, и, едва отворив низенькую калитку — со спины признал человека, которого искал битые сутки по всему Брюгге. Да такого трудно не признать: темно-рыжие лохмы спадают на бычью шею, спина широченная, руки длинные и цепкие, что клещи, а на каждое плечо девка двумя ногами встанет…       — Ульрих! Чума тебя забери, безбожник ты эдакий! — взревел капитан да Сильва, окончательно убедившись, что ошибки нет. — Вот, значит, где ты прячешь свою ленивую тушу! Огородником заделался, э?       Мастер Мейер положил на землю тяпку, коей старательно рыхлил почву, нехотя обернулся и, угрюмо разглядывая незваного гостя, прищурился, словно был близорук, хотя в действительности зрение у него было орлиное, а слух — рысий (это да Сильва знал точно, так что на кривые уловки капитана было не взять).       — Ну, ну, не делай вид, что меня не узнал, рыжая твоя морда! Между прочим, с последней нашей игры в кости я задолжал тебе три эскудо — так вот должок со мной, можешь получить, едва перестанешь ломать комедию! — испанец шагнул вперед и протянул руки, желая не то по-дружески обнять аптекаря, не то как следует встряхнуть, но Ульрих остановил его взглядом, просто-напросто приковал к месту. Бог знает, как ему удавались подобные штуки, а вот — только что ты шел свободно, куда хотел, и вдруг врос в землю, точно соляной столб.       — Вам чего тут надо, сеньор? — хмуро спросил мастер Мейер. — Уж простите, что руки не подаю, она у меня вся в земле, неровен час, запачкаю вам манжет… А кланяться низко не могу, спина болит, видать, к дождю.       — Чего надо? Да уж не ради твоей красы распрекрасной я обед бросил! — сердито сказал да Сильва, обиженный, что фламандец его признавать не желает, словно в кости они не играли, вина с пивом не пили да по девкам вместе не бегали… сперва в Кадисе, а потом и в Толедо. И как будто это не Мейер однажды собрал по частям капитанову сломанную руку — у де Сильвы глаза на лоб лезли от боли, и орал он так, что сам чуть не оглох, но рука-то, рука срослась меньше чем за месяц, и служила опять как новенькая, чуть ли не лучше, чем прежде.       — Давай-ка, Ульдерико, собирайся — тебя хочет видеть командор… дон Алонсо.       Выражения лица Мейера почти не изменилось при упоминании дона Алонсо, только левая бровь чуть дрогнула.       — Дон Алонсо разве здесь?       — Ну, а где ж ему быть, раз я тебе говорю, что он за тобой послал, дубина ты этакая! — да Сильва снова начал сердиться. Ульрих своим упрямством даже крольчонка взбесит, а капитан терпением никогда не отличался.       Аптекарь, однако, не торопился подхватываться и со всех ног мчаться на встречу с доном Алонсо. Стоял себе раздумчиво, уставившись в одну точку — как будто заснул наяву или напился до изумления.       Да Сильве снова захотелось встряхнуть его, да еще и наподдать хорошенько: не понимает он, что ли, мужлан проклятый, что не просьба ему передана, а приказ? Дон Алонсо де Куэва любит храбрецов, но непослушания не терпит, и в крайнем случае капитан доставит аптекаря хоть связанным, доставит непременно, пусть даже его волоком тащить придется и пинками подбадривать на каждом шагу…       Да Сильва мысленно сосчитал до пяти — по числу пальцев правой руки, нащупавшей под плащом рукоять меча — и вознамерился перейти к наступательным действиям: чего зря время терять, раз все равно кончится этим? И снова Ульрих каким-то образом остановил его, хоть с места не сдвинулся по-прежнему:       — А что дону Алонсо угодно от бедного аптекаря? Такому важному сеньору, как он, имя мое ничтожное помнить не пристало.       Капитан опешил, не сразу найдясь с ответом, и гнев в его груди закипел, как похлебка над костром:       — Да ты что, шут рыжий, совсем ополоумел от травок своих басурманских? Забыл, кто твою шкуру поганую от турок спас? Не случись дон Алонсо тогда на Родосе, тебя б давно уже евнухом сделали, а то и вовсе на кол посадили!       — Будет тебе кипятиться, да Сильва, а то смотри — как бы удар не хватил, — мирно заметил мастер Мейер, и неожиданно широко улыбнулся, открыв крепкие белые зубы:       — Уж больно у вас, испанцев, кровь горячая, прямо как у жеребцов нехолощеных!       Да Сильва посмотрел на него… и расхохотался, и обнял, наконец, старого приятеля и собутыльника:       — Ах ты, скотина кудлатая, фламандская морда! Напугал прямо! Я уж гадал, не сбрендил ли Ульрих совсем от своих травок до микстур, что Даниэля да Сильву не узнает, и о доне Алонсо как впервые слышит! Но ты теперь-то поспеши, командор меня еще утром на поиски послал, а где искать — не сказал, похоже, он и сам не знает… только велел найти и привести во что бы то ни стало, хоть из-под земли достать.       — Ну, земли в Брюгге не так чтобы много, — усмехнулся Ульрих. — Вот если бы я мог обернуться угрем и под воду уйти, ты бы, капитан, намучался… а так чего уж проще: вот он я, весь каков есть, если дону Алонсо угодно.       — Пойдем, пойдем, — поторопил да Сильва и потянул аптекаря за рукав полотняной рубашки. — Сам знаешь, как он ослушников не любит, наш дон Алонсо!       — Да некуда нам спешить. — пожал плечами аптекарь и поднял с земли тяпку и корзинку с корешками, которые успел выкопать еще до появления нежданного гостя.       — То есть как это — некуда?.. — вновь опешил капитан и даже потом холодным покрылся от мысли, что по-хорошему с Мейером договориться не выйдет.       — Да так, некуда, — Ульрих вразвалочку двинулся к калитке, жестом пригласил испанца следовать за собой. — Слышишь, да Сильва? Колокол звонит.       — Ну и пусть себе звонит, нам-то что за дело! Идем поскорее!       — Так месса начинается, любезный сеньор. Стало быть, дон Алонсо нынче молится и молитвы ни за что не прервет. Мы ему только помешаем, если на глаза попадемся до конца службы.       — Твоя правда… — да Сильва поскреб затылок и подивился, как это умно Ульрих рассудил. И в самом деле: церковных служб командор никогда не пропускал, читал в положенный час все положенные псалмы, и не терпел помех, пока общался с Создателем. Уж скорее турок прервет свой намаз, чем дон Алонсо де Куэва отвлечется от мессы.       Колокол все звонил и звонил, призывая добрых христиан под своды храма, и по-хорошему, подумалось да Сильве, им с Ульрихом Мейером тоже следует поспешить — если уж не прямо к дону Алонсо, то на мессу, по благочестивому примеру командора. Так-то оно так, и капитан Даниэль да Сильва, кабальеро (2), принадлежащий к братству святого Иакова и с гордостью носящий свой белый плащ, с этим нисколько не спорил.       Беда была в другом: Даниэль да Сильва, обыкновенный грешник из плоти и крови, сопровождая своего командора в тайной поездке, немного подустал и от сурового нрава дона Алонсо, и от его аскетичных привычек, больше приставших монаху-затворнику, и от религиозного рвения, не дававшего да Сильве продохнуть… У капитана уж коленки были стерты, и на пальцах наросли новые мозоли от бесконечного перебирания четок при чтении розария (3), и кажется, на языке тоже была мозоль, потому что никогда еще он столько не молился, как во время этого не столь уж долгого путешествия из Мериды во Фландрию.       «Надобно упросить Ульриха дать мне каких-нибудь порошков и трав для припарок, иначе кости мои не выдержат здешних камней да сырости…» — вздохнул про себя да Сильва, и даже не стал по обыкновению подначивать Ульриха, что тот де пренебрегает обязанностями прихожанина, только молча порадовался, когда аптекарь из огорода завернул прямо к своему дому, а не на улицу, ведущую к ближайшей церкви. Это же воистину по-христиански: впустить друга, проделавшего долгий путь, под теплый кров, усадить к очагу, налить подогретого вина и миску похлебки… пусть постной, главное, чтобы была густой и горячей. А то на их с доном Алонсо походном столе что ни день — так хлеб и вода, или соленая рыба, или вяленое мясо, такое жесткое, что в глотку пролезает с трудом.       Ульрих вдруг глянул на да Сильву своими странными глазами — ни дать ни взять сова, взгляд пристальный, холодный, всепонимающий — и капитан смешался, оробел, как будто фламандец прочел его мысли и осудил за малодушную слабость.       А вообще, Бог знает, о чем он только думает, мастер Мейер… Темна душа этого человека, темно его прошлое и будущее, но да Сильве он все равно нравится, потому что пьет Ульрих не пьянея, платит не скупясь, тумаки отвешивает не стесняясь, раны врачует куда как лучше орденских костоправов, и кажется, может самого черта за рога схватить и не испугаться.       Ульрих же тем временем дверь дома отворил перед испанцем и сказал спокойно, со знанием дела:       — Да уж, нелегко тебе приходится, капитан. Характер у него не сахар, у нашего дона Алонсо. Ну ничего, у меня в погребце найдется кое-что послаще его кислой физиономии. Заходи — угощу тебя чем Бог послал, пропустишь стаканчик, погреешься изнутри от нашей сырости, пока я свой мешок соберу — не идти же к дону Алонсо с пустыми руками…