Аптекарь из Брюгге

      Звонят колокола Брюгге. Удивительно нежно звонят колокола Брюгге — словно не на молитву зазывают, а на любовное свидание.       Всю ночь и утро шел дождь, теперь закончился, но город все равно тонет в сером вязком тумане, кутается в него, как старуха в теплую шаль. Сквозь дымчатую пелену не рассмотреть даже Дозорную башню на рыночной площади — символ могущества и процветания вольного города обратился в химеру.       Алонсо де Куэва закончил молитву, поднялся с колен. Сегодня он был непростительно рассеян во время мессы, и в этом грехе разума еще предстоит покаяться. Позже, вечером, перед тем как отходить ко сну, он прибавит к молитвенному правилу несколько дополнительных псалмов, и нанесет себе дополнительные удары дисциплиной… (1)       Все из-за колоколов — они поют по-фламандски, это сбивает с толку. Колокола в Толедо и Бургосе говорят одной лишь звучной латынью, колокола в Касересе — болтают на жеманном кастуо (2) и на латыни вульгарной, в Куэнке, Мериде и Толедо — на строгом кастельяно (3), латынь же их безупречна, как новолуние.       И только колокола Брюгге никакой латыни не знают вовсе, знай поют себе на своем странном, мурлыкающем наречии, обращая душу не к покаянию, а к суетному, земному… теплому, как материнский бок, и потому опасному для души.       Капитан да Сильва все не возвращался. Дон Алонсо подозревал, что до темноты брат Даниэль не явится — и отчасти радовался его опозданию. Кто знает, какие вести он принесет? Может быть, Ульриха давным-давно нет в Брюгге, может, этот непоседливый любитель приключений отправился на поиски новых бед, в Венецию, или на Мальту, или еще дальше, в Индию, а то и в дикие северные земли — вызнавать новые секреты врачевания, выуживать у тамошних мудрецов, лекарей и чернокнижников тайные знания… Где только есть колдуны и маги, там и нужно в первую очередь искать Ульриха ван дер Мейера.       При мысли о колдунах дона Алонсо передернуло: он еще до встречи с Ульрихом успел на них насмотреться, и в Испании, и в Нижних Землях, и даже в Святой Земле, вблизи Гроба Господня. Среди бегардов и бегинок — тоже, духовным трибуналам и магистратам, курирующим общины вместе с их подозрительной благотворительностью, уже не раз приходилось рассматривать дела о волшбе в бегинажах… Колдовство, чернокнижие, ересь — одно порождает другое, как Ехидна с Тифоном порождают Гидру, Химеру и прочих чудовищ.       Как плохо, что врачевание ходит совсем рядом, рука об руку с этими монстрами, и порой не успеешь оглянуться, как лечение тела оборачивается погибелью души. То зелье, которым Ульрих поил его в Севилье, а потом по пути в Мериду — какой у него состав? Мог ли Алонсо поручиться, что не было в нем ни сока бузины, ни белладонны, ни страшной мандрагоры, собранной в безлунную ночь под повешенным?.. Нет, он этого не знал — и все-таки пил это зелье.       В первый раз у него просто не было выбора: Ульрих разжал ему зубы ножом и влил напиток в горло. И судороги утихли, успокоилось сердце, ушла из мышц тянущая боль, и ровный глубокий сон сменил лихорадочное забытье с кошмарными видениями…       После того приступа болезни Алонсо не пришлось как обычно лежать в постели три дня кряду, чувствуя себя гипсовой фигурой, поломанной и разбитой на куски — с утра он поднялся на ноги как ни в чем не бывало, и Ульрих дал ему выпить вторую чашу напитка…       А потом еще целый месяц угрюмый неразговорчивый фламандец ухаживал за ним с преданностью слуги и ревностью новообращенного, варил для него лекарственные зелья и готовил целебные настои, добавлял в пищу какие-то порошки и заставлял делать гимнастику, особенным образом задерживая дыхание…       Временами это было хуже, чем строгая епитимья и больнее, чем умерщвление плоти, но вскоре Алонсо с удивлением заметил, что стал забывать о своем недуге. Он больше не ждал со страхом, что тело предаст его в самый неподходящий момент, и верил, верил в силу ульриховых снадобий не меньше, чем в Святое Причастие и силу молитвы. Конечно, это было грехом, и грехом серьезным — выходило, что, проповедуя на словах аскетизм и покорность воле Создателя, тяжко испытующего своих рабов, Алонсо чрезмерно пекся о нуждах собственной грешной плоти, и не желал в полной мере нести крест ниспосланной ему немощи.       Он боролся с собой, просил святого Иакова укрепить его дух — и все-таки долго, непозволительно долго не решался отослать Ульриха… отпустить фламандца к семье, что ждала того в Брюгге, самому же освободиться от непрошенной заботы и еще худшего соблазна. Наконец, в Мериде они расстались.

***

      Алонсо хорошо помнил тот день — пепельные облака над голубоватой грядою гор, мелкую рябь коричневой воды Гвадианы, под опорами старого римского моста, исчерна-зеленые кипарисы, подпирающие небо, словно колонны — своды собора… и лицо Ульриха, еще более угрюмое, чем всегда. Фламандец держал под уздцы вьючного мула и разглядывал носки своих башмаков, пока Алонсо на прощание читал ему небольшую проповедь, не слишком, впрочем, надеясь, что Ульрих извлечет из его речи что-то душеполезное.       Обычно командору неплохо удавались назидательные речи, но на сей раз он словно утратил ораторский пыл, и слова, слетавшие с губы, были безжизненными, как месета во время засухи. Ульрих упорно молчал, ждал, когда дон Алонсо устанет метать бисер и захочет поглубже вдохнуть — времени этого вдоха ему как раз хватило, чтобы произнести собственную прощальную речь:       — Вы порошочки-то мои принимайте, добрый сеньор, не забывайте… Еще с месяц, а лучше два. Они вам хорошо послужат: и днем будете покойны, и ночью заснете, как младенец Иисус на руках у Девы Марии.       Больше он ничего не прибавил, да и не нужно было.       Когда Ульрих тронулся в путь, Алонсо остался стоять на мосту и смотрел ему вслед, пока фламандец со своим мулом не скрылся за поворотом дороги — и казалось, что жизнь по капле утекает из тела, уходит в землю, подобно воде в пересыхающем колодце, а сердце становится замшелым и мертвым, как старый камень в монастырской ограде.       Уже почти два года протекло с того душного летнего дня, и многое переменилось в христианском мире, и многое произошло, сама Испания успела стать другой, а в сущности — родиться заново. Междоусобицы и мятежи, раздиравшие Кастилию и сопредельные королевства, поутихли. Кастилия и Арагон объединились и смогли обрести умиротворение со своими новыми правителями, королевой Изабеллой и королем Фердинандом, и это было истинным благом для всего Иберийского полуострова. Рыцарям Сантьяго надлежало теперь удвоить положенные труды, оберегая паломников на долгих дорогах благочестия, и с особенным рвением поддерживать мир и покой повсюду на христианских землях Испании… Дел было много, отдыха — очень мало; благодетельная усталость помогала забываться без снов и суетных мечтаний, едва голова касалась подушки.       И все-таки порой Алонсо снилось, что он снова одиноко стоит на мосту через Гвадиану, и смотрит на убегающую вдаль тускло-желтую ленту каменистой дороги, над которой завивается красноватая пыль… Уехавшего человека давно уже не видно, он исчез в полдневном мареве, и стук копыт его мула почти совсем затих в отдаленье, но во сне Алонсо все смотрел и смотрел вслед, и прислушивался, зная, что слух и зрение все равно обманут его, и надеяться не на что. Он остался один.       Это были плохие сны. Коварные сны, предвещавшие болезнь. После каждого такого видения он просыпался в поту, с колким ледяным страхом в животе, и в каждом шорохе узнавал легкую поступь недуга — адского зверя, ослепленного и обессиленного, но упорно ищущего новый путь из преисподней к своей жертве. Молитвы помогали плохо, или Господь не принимал их по грехам Алонсо. Тем не менее ему следовало жить и трудиться, оттого и приходилось искать иное спасение от проклятой хвори, не просто мучившей тело, но способной, кажется, высосать саму душу… Порошки, составленные фламандцем про запас, и заботливо разложенные по маленьким       сверткам. Алонсо держал их подальше от себя, в дорожной шкатулке, запертой на ключ, чтобы принимать только в самом крайнем случае, и все-таки запас, казавшийся неисчерпаемым, за два года изрядно истощился.       Так не лучше ли сдаться и потребовать Ульриха ван дер Мейера к себе на службу? Не лучше ли всегда иметь при себе лекаря, знающего точный рецепт снадобья, и способного всегда приготовить потребное количество, чем лихорадочно пересчитывать свертки после дурных ночей, и гадать, насколько их еще хватит?..       Святой Иаков свидетель — Алонсо боролся сколько мог, но спустя два года был готов уступить неизбежному и признать себя обыкновенным человеком, недостойным не то что командорства с его многообразными и сложными обязанностями, но даже белого плаща Сантьяго, простого рыцарского плаща…       Два года искушения, попыток смирения и почти непрерывной душевной боли. Много это или мало? За этот срок он только однажды повинился духовнику, что мысли его суетны и нечисты, что он чересчур печется о телесном здоровье, настолько, что теряет веру в силу молитвы и принимает алхимические зелья…       К своему удивлению, Алонсо получил всего лишь нестрогую епитимью, с наказом непременно продолжать лечение, ибо поддаваться телесному недугу, в то время как земные дела не завершены и требуют деятельного участия, есть грех гордыни, способный довести до еще худшего греха — самоубийства, а значит, вечной погибели. Это могло быть знаком небес, но могло быть и дьявольским искушением, самым тонким, самым опасным, поскольку маскировалось священнической сутаной и пряталось под церковным алтарем…       Больше Алонсо в беседах с духовником не упоминал ни о своей болезни, ни о загадочном фламандском враче по имени Ульрих, который пробыл рядом совсем недолго, но отчего-то знал о нем все, знал и понимал его душу лучше, чем исповедник, и был заботливее, чем родная мать…       Кто из смертных способен добровольно выбрать смерть, когда тебе обещана жизнь? Как уступить боли, зная, что есть надежное средство избавления — вот, только руку протяни и возьми его?.. Праотец Адам уступил соблазну познать запретное, и для Алонсо де Куэвы соблазн нарушения обета послушания был велик. Настолько велик, что Алонсо ни за что не поехал бы в Брюгге, едва ли не буква в букву следуя завету Писания — вырвать соблазняющее око, пока оно и впрямь не довело до смертного греха. Бог или судьба решили иначе.

***

      Во Фландрии у дона Алонсо де Куэвы внезапно нашлось семейное дело, сложное и настолько щекотливое, что доверить его кому-то другому было просто немыслимо.       Странным образом это дело требовало скорейшего вмешательства не только родственника, но и лица духовного, облеченного особой властью, не церковной в полной мере, однако и не мирской — и таковым лицом, без сомнения, являлся командор ордена Святого Иакова.       Здесь уж оставалось только склонить голову и поскорее собираться в путь. Небеса посылали явный знак, что это паломничество в Нижние земли им почему-то угодно, а значит — Алонсо не питал иллюзий на сей счет — встреча с Ульрихом ван дер Мейером неизбежна, как наступление осени после лета, если только Ульрих, расставшись с ним в Мериде, действительно отправился в Брюгге и благополучно туда добрался. Путь от Испании до Фландрии неблизкий и небезопасный.       Дон Алонсо ехал с небольшим эскортом, как и подобает частному лицу, знатному, но не желающему привлекать излишнее внимание — всего-то восемь человек, вместе с юным оруженосцем и капитаном да Сильвой, формально командовавшим отрядом.       Даниэль да Сильва, также принадлежавший к братству святого Иакова, но ни о настоящей духовной карьере, ни о монашестве никогда не помышлявший, был человеком преданным и толковым, упорным без упрямства, храбрым без лишнего безрассудства и достаточно скромным что в речах, что в желаниях. Хороший солдат, а друг и собутыльник — еще лучший, для тех, кто умеет дружить взахлеб и пить на привале и в придорожных тавернах не только воду.       Да Сильва и с Ульрихом сумел сдружиться тогда, во время их долгого-предолгого путешествия из Севильи в Мериду, и очень крепко горевал, когда фламандца отослали из орденской ставки, будто бы не найдя ему никакого полезного дела, а значит, и места при особе дона Алонсо.       Теперь Алонсо втайне надеялся, что капитан послужит ему в Брюгге охотничьей собакой, и ежели Ульрих еще там — да Сильва лучше всех сумеет отыскать его и привести пред суровые очи командора.       Словом, со всех сторон Даниэль да Сильва был полезен дону Алонсо, вот только, исчезнув в утреннем тумане, назад не спешил, и вестей тоже не посылал…       И что тут сделаешь, кроме того, чтобы набраться терпения и заняться делами, притворяясь перед слугами и перед самим собой, что не прислушиваешься постоянно к шагам за дверью, и не бросаешь нетерпеливых взглядов в окно, туда, где плывет серо-серебристый туман над темной блестящей водой каналов, и колокола все поют и поют по-фламандски?