Аптекарь из Брюгге

      — Брат мой… молю вас… — взгляд ее голубых глаз, влажно блестевших из-под белого чепца бегинки, мог бы смягчить камень, но сердце Алонсо де Куэвы в вопросах католической веры и вековых семейных устоев было тверже камня. По крайней мере, так утверждала молва, и сейчас Алонсо был более чем склонен доказать донне Беатрисе, что молва не ошибается.       — Обращайтесь с молитвами к Господу, сестра. Господь не оставит вас, если ваше раскаянье будет искренним и полным. Предайтесь со смирением его воле, и вы обретете покой.       — Мне никогда больше не обрести покоя, брат мой… Вы об этом прекрасно знаете… мои грехи… чересчур тяжелы. Помогите же мне, сжальтесь! — она приблизилась и протянула к нему руки, успевшие загрубеть от тяжелой работы и холодной воды, но по-прежнему белоснежные, и формы столь совершенной, что Лука делла Роббиа (1) с восторгом принял бы их за образец для рук ангела или мадонны.       Сцена оказалась более долгой и трагической, чем он предполагал поначалу. Алонсо отложил в сторону перо, свиток, и мягким, но непреклонным жестом отвел от себя раскрытые женские ладони:       — Ваши грехи — это дело вашей совести, сестра, о них следует говорить духовнику и никому более. Я не полномочен принимать вашу исповедь.       Беатриса не отступала, она принялась молить своего судию еще горячее и жалобнее:       — Алонсо… ради всего, что между нами было… Я прошу только об одном: пусть мне позволят остаться в общине.       — Вы просите о невозможном. — он словно не заметил, что она назвала его по имени; намек на сердечную склонность, питаемую друг к другу в далеком прошлом, тоже остался без внимания:       — Поверьте, я сделал все, что мог для дальнейшего устройства вашей судьбы. Большее мне не под силу.       — Значит, я погибла, погибла… — прошептала она с отчаяньем. — Погибла окончательно и бесповоротно… Боже мой, боже, что же со мной сделают?.. Я не хочу умирать!       В этом он ей верил безоговорочно — но только в этом.       — Ваша судьба отныне в руках Господа, сестра. Молите его о милосердии…       Беседу пора было заканчивать, она с каждым мгновением становилась все тяжелее, и Алонсо, положа руку на сердце, не чувствовал себя достаточно здоровым. Он потянулся к бронзовому колокольчику, чтобы вызвать слуг. И вдруг Беатриса, упав на колени, вцепилась в край белого плаща командора — словно тонущая кошка, запускающая когти в любой предмет, хотя бы на вид потребный для спасения:       — Алонсо, ты не можешь так поступить!.. Вспомни, чем я была для тебя все эти годы, вспомни, что я любила тебя!.. Ты… ты не можешь отдать меня в руки палача!..       В ледяном взгляде дона Алонсо де Куэвы не мелькнуло и тени сочувствия, на суровом и безупречно красивом лице не дрогнул ни один мускул… но в сердце своем он смутился, и его душа, раненая собственной болью и не менее грешная, восплакала и возрыдала от жалости к женщине, молодой и прекрасной, которой вскоре предстояло умереть — и близость расплаты пугала ее до обморока.       Алонсо понадобилось сделать над собой огромное усилие, чтобы не поддаться чарам былой любви, и ничем не выдать Беатрисе истинных чувств. Он в самом деле напомнил себе, кто она такая, но совсем не так, как надеялась соблазнительница.       Беатриса де Салинас была демоном в обличье ангела, убийцей, отравительницей. Троих детей своего мужа, рожденных в его первом браке, она убила ядом, чтобы устранить претендентов на большую часть семейных богатств, а когда супруг стал подозревать ее, избавилась и от него, с помощью той же отравы…       Ужасней всего было то, что она и собственного ребенка умертвила во чреве, чтобы беременность не помешала ей бежать во Фландрию. В Брюгге она спешно вступила в общину бегинок, надеясь скрыться под белым покрывалом и от церковного, и от королевского правосудия, но небеса не попустили ее замыслам осуществиться.       Родственники несчастного дона Фернандо де Куэвы не пожалели ни сил, ни денег, чтобы обнаружить беглянку, и вскоре ее убежище было раскрыто.       Ничто не могло спасти Беатрису от заслуженной кары- ни красота, ни знатное происхождение, ни заступничество сестер-бегинок, ни церковное покаяние, ни ношение власяницы. Приговор был ясен: только смерть, но вынесли его не в публичном суде, а на тайном семейном совете, и после — утвердили в королевских покоях.       Вершителем семейной и монаршьей воли был единодушно избран дон Алонсо де Куэва, двоюродный брат злодейски умерщвленного Фернандо. Он не присутствовал на совете, поскольку нес свое рыцарское служение в Мериде, но в самом деле, кому же и вручить меч правосудия, если не рыцарю-командору из братства Сантьяго, молодому, но уже прославленному воину, известному своим благочестием и аскетическим образом жизни, никогда и ни в чем не погрешившему ни против совести, ни против веры, ни против своей присяги?..       И гонец поскакал из Сеговии в Мериду, чтобы передать дону Алонсо де Куэве секретное письмо… Внутрь, вместе с особыми распоряжениями, была вложена также охранная грамота, подписанная королем и королевой Кастилии и Арагона, предписывавшая городским властям оказывать предъявителю сего документа всяческую помощь и содействие, «в чем бы таковое ни заключалось». Место, время и способ исполнения приговора Беатрисе было оставлено на усмотрение дона Алонсо, и это следовало понять так: милосердие убийце не окажут ни при каких условиях…       Письмо и вся история, поведанная в нем, ужаснули Алонсо не так сильно, как-то, что ему предписывалось сделать — совершить казнь человеческого существа, слабой женщины. Да, она была повинна в страшных злодеяниях, но все же оставалась женщиной, когда-то любимой им… Ему потребовалась долгая исповедь и не менее долгая беседа с магистром Ордена, чтобы примириться с неизбежным, и смиренно принять возложенный на него крест.       И духовник, и магистр оказались едины во мнении: Господь карает грешников, и может избрать любого орудием своей воли, и мечом, и бичом. Устами католического монарха тоже говорит Бог.       «Как я могу убить женщину, которую намеревался взять в жены?» — вопрошал Алонсо. — «Убить не врага на поле боя, а существо слабое и беззащитное? Каковы бы ни были ее грехи — но разве мои меньше?»       И получил ответ, непререкаемый в своей строгости:       «Ты, Алонсо, принадлежишь не себе, но Богу, монарху и нашему воинскому братству. Ты бич Божий, и ты должен исполнить свой долг… Поступить иначе — непростительная гордыня, нарушение твоего обета послушания, а для рыцаря Святого Иакова это много хуже, чем потеря целомудрия!.. Разве не видишь ты: выбор, павший на тебя, и есть проявление Божьего милосердия по отношению к этой заблудшей женщине! Иначе ей пришлось бы умереть на эшафоте, в самых отвратительных пытках. Смерть же от твоей руки, как бы она ни приняла ее, будет ей легка и сладостна, как поцелуй».       Он выполнил все, что предписывал долг, все, чего желала семья и требовал король: Беатриса была найдена, изобличена при свидетелях, изъята из бегинажа, помещена под стражу… Оставалось лишь привести приговор в исполнение, но три дня спустя Беатриса все еще оставалась живой. Она знала, что ей уготована смерть, и постоянно молила о милосердии, думая, что Алонсо повезет ее назад в Кастилию — но пока даже не подозревала, что именно он назначен ей в последние судьи и палачи…       Как назло, недуг Алонсо снова дал о себе знать, он боялся, что надолго сляжет в постель, и потому спешно послал да Сильву на розыски Ульриха. Поначалу он думал повидаться с аптекарем мельком, позже, когда все останется позади, перед самым отъездом из Брюгге, однако небеса опять судили иначе…       Должно быть, колокола, поющие по-фламандски, раскрыли сердечные тайны Алонсо, и донесли о них в небесный чертог, к престолу Девы Марии, а заодно и Святому Иакову.

***

      …Он поднимал рыдающую Беатрису с колен, когда в комнату осторожно вошел его юный оруженосец:       — Мой сеньор… Капитан да Сильва вернулся. Он привел лекаря.       На мгновение у Алонсо потемнело в глазах и пресеклось дыхание, но когда он заговорил, голос его был ровным и холодным, как всегда:       — Уведите отсюда женщину. И пусть войдут оба.       Да Сильва первым перешагнул порог комнаты, учтиво склонил голову и обратился к командору с длинной покаянной речью, объяснявшей столь долгое отсутствие. Это была напрасная трата слов — дону Алонсо хватило сильного запаха сидра, исходившего от капитана, чтобы мгновенно понять истинную причину задержки с выполнением поручения. Казалось, плащ да Сильвы, изрядно выпачканный, промокший и мятый, кроме отнюдь не постных ароматов харчевни, изобличавших чревоугодие капитана, вобрал в себя частицы всех прочих пороков и слабостей, присущих жителям Брюгге, а еще — дождливый туман, грязь мостовой и копоть сальных светильников.       «Ульрих пришел с ним… Но где же Ульрих?» — за спиной да Сильвы, в темноте коридора, вроде бы угадывался знакомый силуэт — человек не слишком высокого роста, но широкоплечий и могучий, с большой головой, с огрубелыми, но на удивление бережными и ловкими руками…       «Это он, фламандец. Конечно, это он, никаких сомнений». — душа Алонсо знала все наперед, и все же густая тень, заполнявшая пространство дома за пределами кабинета командора, не позволяла убедиться, что долгий круг разлуки наконец-то сомкнулся. Ульрих ван дер Мейер заново обрел плоть и кровь, еще немного — и он вернется живым из пустоты прошлого. Еще немного, и он перестанет быть призраком, тревожащей тенью, накрепко соединенной в памяти с ревом штормовых волн вблизи Родоса и острым силуэтом исламского полумесяца на флагах турецкой галеры, изорванной рубахой, темной от соли и пота, а после — со звоном колоколов Севильи, запахом лавра и апельсинов, и мятной холодящей горечью под онемевшим языком…       Дон Алонсо де Куэва, стиснув пальцы, ждал. Да Сильва происходящего с командором не разумел; он по-прежнему загораживал проход и продолжал распинаться, подробно описывая трудности поисков фламандца среди фламандцев, и намекал на небывалое прилежание, проявленное им при исполнении поручения командора; поток его красноречия не иссякал, как это нередко бывает с пьяницами…       Алонсо укорил себя за высокомерное осуждение — в конце концов, да Сильве, посланному искать ветра в поле, действительно пришлось нелегко, и он имел право на толику признательности; а потому командор сдержал нетерпение, и, по своему обыкновению опершись подбородком на руки, молча ждал, пока брат Даниэль завершит начатую повесть о покорении Брюгге.       Но Ульрих ван дер Мейер оказался не столь благодарным слушателем — как только ему окончательно надоело без толку топтаться у порога, он без лишних церемоний отодвинул рыцаря в сторону и предстал перед доном Алонсо, посмотрел ему прямо в лицо дерзко и смело. Дескать, вот он я, сеньор, к вашим услугам — чего изволите? Ни страха, ни особого почтения к столь высокой особе, прибывшей аж из самой Кастилии… подумаешь, Кастилия, да что она такое по сравнению с вольным городом Брюгге, где живут лучшие в мире мастера, самые удачливые торговцы и храбрые моряки, а еще — самые искусные лекари! Вот Ульрих и не гнет зазря спины, а глядит так, что ему и граф Фландрский в подметки не годится; но под этой маской мечется и воет зверем черная тоска, жгучая тревога…       «Как ты жил без меня все это время, Алонсо, ангел Господень? Помогал ли тебе святой Иаков на одре болезни, или ты оставался один-одинешенек? Как лечили тебя сеговийские невежды — вижу, плохо, небось мне теперь только и останется, что исправлять их нелепые рецепты».       Тут Ульрих шикнул сам на себя, крепко взнуздал помчавшиеся было вскачь мысли — погоди, фламандец, гордец несносный из вольного города Брюгге! Ты выслушай сперва, зачем тебя позвали, прежде чем в лекари набиваться… может, дон Алонсо даже поминать о своем недуге не станет, а уж до тела дотрагиваться и снадобья замешивать по три раза на дню и подавно не допустит.       Эх, дон Алонсо, дон Алонсо. Прекрасны вы собой, спору нет, суровы и чисты, как зима, и взгляд ваш пронзает душу насквозь, что твоя дамасская сталь. Но вот взять бы вас этак за плечи, и встряхнуть как следует, а после пинками за стол обеденный погнать, чтобы голодом себя морить перестали и прочими покаяниями изнурять. Уж если у такого как вы грехи на совести, то нам, обыкновенным грешникам, и вовсе нет надежды на милость Божью.       Да Сильва все говорил — ну чисто глухарь на току, а дон Алонсо все молчал, и Ульрих готов был капитанову пасть собственной ладонью запечатать, чтобы первому спросить: зачем звали, сеньор? Я, значит, порванную на лоскуты душу свою кое-как зашил, и думать позабыл, как был при вас личным врачом и почти что другом, а вы — тут как тут, и все сначала? Нет, не надо мне такого счастья… Снадобья мои заберите, отдам, сколько есть, и на том покончим наши счеты. Опять-таки, вот бабенку бледненькую из покоев стражники под руки вывели, а коленки-то у болезной так и подгибались… Не ей ли помощь лекаря-колдуна понадобилась? Видать, для сестер-бегинок закон Божий не так строго писан, как для вас, сеньор.       — Я благодарю вас за ваше рвение, брат Даниэль. — голос дона Алонсо наполнил комнату, как звуки Te Deum наполняют собор. — Ваши усилия заслуживают не только благодарности, но и награды. Ступайте отдыхать. Мы еще побеседуем за ужином…       Он добавил еще какие-то распоряжения — Ульрих не слушал, его занимала единственная мысль о предстоящей беседе наедине. Все слова, которые он мог и хотел сказать дону Алонсу, все дерзкие вопросы и упреки разом вылетели из головы, и она казалась пустой и гулкой, как медный котел. Как башня с колоколом внутри. А может, колокол, поющий по-фламандски — это сердце в его груди?       «Здравствуй, мой сеньор. Hola, mi amado.Soy yo, tu buho nocturno» (2).