Слово Иосифа

«Они судят вас за ваши деяния, они высмеивають ваши жизненные ожоги. Вскоре у них не будет никаких деяний, потому что они будут только ожогами.»

Это моя задача: распространить послание и объединить членов моей новой семьи до того, как мир рухнет. Но прежде чем собрать своих детей, мне нужно было воссоединиться со своими братьями. Я решил бросить свою жалкую работу, чтобы полностью сосредоточиться на поиске Джона. На данный момент я не добился успеха, несмотря на все мои усилия. Лицо Джона, которое я узнал бы где угодно, не появилось ни в одном школьном ежегоднике Джорджии. Также стало ясно, что он, должно быть, изменил свое имя. Но я тоже изменился. Вес откровения не был бременем, скорее наоборот. Туман поднялся. Вся моя жизнь - все мои прошлые страдания - теперь имели смысл. Я готовился к своей судьбе, к тому, как древние воины готовились к бою с рождения. Я мог видеть этот факт более ясно, когда я сбросил с себя тяжесть своей ярости и обиды. Зачем позволять всему этому тяготить вас, если все, кто когда-либо причинял вам боль, скоро превратятся в ничто? Я стал новым человеком. Я оценил ситуацию, внезапно осознав, что что-то упустил в Роме: радикальные перемены, произошедшие в моем городе детства, были знаком сами по себе. Поэтому я вернулся в Ром и начал обходить агентства недвижимости, которые выросли по всему городу как сорняки. Я встретил дружелюбных людей, которые хвастались безопасностью и спокойным соседством, а также руководителями и авангардистскими дизайнерами, которые жили в этом районе. Цены на недвижимость взлетели на три тысячи процентов с моего детства. Теперь я не чувствовал гнева, когда узнал, что прах палача и жертв скоро смешается. Я похвалил смелость планов развития недвижимости и спросил, кто инициировал такое прибыльное предприятие. Упоминалась несколько раз крупная юридическая фирма, которая отвечала за проект. Фирма была размещена в одном из этих высокомерных небоскребов, в бизнес-центре, как и многие другие по всему миру. Там лежал центр силы: у подножия этих башен проходили деловые люди в стесненном темпе с телефонами, прилипшими к ушам, слышалось много разговоров. Здесь больше, чем где-либо еще, время было деньгами. Они не знали, что у них осталось мало времени, что все деньги в мире не могут изменить это. Все они скоро умрут, выживет только горстка. В фирме работал только один Джон по фамилии Дункан. Портье с подозрением посмотрела на меня из-за ее мраморного стола, когда я вошел в здание и попросил увидеть его. Я сказал: «Джозефу Сиду нужно обсудить вопрос первостепенной важности с мистером Дунканом, мы уже встречались», - я лгал. Я никогда не встречал Джона Дункана. Но я сразу понял, что человек в костюме и галстуке, который вышел, чтобы поприветствовать меня, был Джоном Сидом. Мой брат. Он был потрясен, но как опытный бизнесмен, он сохранял самообладание, пока мы не вошли в его благоустроенный офис, где он обнял меня. Он рассказал о жизни, которую он прожил с тех пор, как нас разлучили в приюте. С нашими биологическими родителями и нашей первой приемной семьей никто из братьев Сидом не был cчаслив. Но у Джона все худшее было еще впереди. Дунканы были богаты, в самом деле очень богаты, но они были религиозными фанатиками худшего сорта. Они психологически пытали юного Джона настолько сильно, что он тосковал по дням кожаного ремня безумного старика Сида. Дунканы были одержимы грехом. Для них молчание ребенка могло означать только то, что у него были нечистые мысли, каждое отсутствие означало вред, каждое движение означало искушение. Они были убеждены, что душа Джона была испорчена и что она должна быть очищена, очищена любыми необходимыми средствами. Детство и юношеские годы Джона были не более чем одним долгим, сложным изгнанием. Зло внутри него должно было быть уничтожено. Джона побуждали исповедовать свои грехи в любое время дня и ночи, и он быстро понял, что, если ему было нечего сказать, он должен был что-то придумывать. Он играл в эту игру как мог. Он проявлял покаяние, заставлял себя ставать на колени в крошечной строгой часовне, которую построил Дункан и молиться целыми днями. Он стал радостью своих приемных родителей, святым в их глазах. Когда Дункан отправил его в престижную юридическую школу на Восточном побережье, они полагали, что им удалось кардинально изменить Джона Сида. В некотором смысле, они были правы. Они превратили невинного ребенка в чудовище, искусное в сокрытии и полное подавленного гнева. Благодаря бесконечным допросам его родителей и ряда проповедников-фундаменталистов, Джон развил необычайный талант, которым он мог показать другим лицо, которое они хотели видеть. В глазах своих инквизиторов он стал святым, чистой душой. Для всех он был надежным человеком, настоящим другом и доверенным лицом. Инстинкт выживания превратил его в хамелеона, он становился бессердечным также, как менял облик. В результате люди рассказивали ему больше секретов, чем своим психиатрам, родителям или священникам. И они никогда не лгали. Истины изливались от самых невинных к самым отвратительным. Даже самые недоверчивые люди не могли не отдать ему свои души, где бы умелые мучители потерпели неудачу. Джон мог получить информацию с простой улыбкой. Сам президент передал бы Джону ядерные коды без колебаний. Может быть, так придет конец человечеству. В любом случае. Джон стал исповедником. Он использовал свой дар без раскаяния. Он извлекал секреты от всех и каждого, продавал доверенную ему информацию. Он предал людей, которых никто не подозревал, избивал и оскорблял их детей за закрытыми дверями. У него была обширная сеть людей под его контролем, которые предоставляли ему услуги в обмен на его молчание. Большую часть времени ему даже не нужно было угрожать им - все уже знали счет. Джон был добр к ним, но ненавидел их всех. Он фактически был примером успеха общества. Он был поразительно красив, элегантен и носил сшитые на заказ костюмы. Одна только его обувь стоила больше, чем ежемесячный доход каждой семьи, которая жила на улице нашего детства. Его волосы сияли, зубы блестели, а руки были ухоженными. Джон поднялся на вершину своего класса. Он знал, какие профессоры спали с какими студентами и возможно имел к этому какое-то отношение. Он быстро стал одним из самых популярных молодых юристов в Атланте. Он заставил кусать локти политическую и художественную элиту и познакомился со всеми влиятельными бизнесменами. Если вспомнить, откуда мы втроем пришли, его успех был просто чудом. Но Джон никогда не говорил о своем происхождении. Он был здесь не для того, чтобы подтвердить американскую мечту о социальной мобильности. Он заплатил больше, чем когда-либо получал. Для всего мира он был Джоном Дунканом, человеком, рожденным в зажиточной семье, унаследовавшим небольшое состояние, когда умерли его родители. Для всего мира он был преданным сыном, который оплакивал их с достоинством на похоронах. Ибо он был искусен в крокодильих слезах. Джон был человеком в маске. Он носил шелковые галстуки, как полицейские под прикрытием носят бандитские расцветки. Он ненавидел общество. Он знал лучше, чем кто-либо другой, что его основы были глубоко погружены в болота нищеты; это общество не могло бы процветать без бедных детей в пригородах таких городов, как Ром, Атланта и многие другие. Тот факт, что никто не знал о его внутреннем гневе, сделал его еще более опасным. Он хотел посмотреть, как все рушится, он хотел, чтобы мир горел. Сегодня мы знаем, что он сгорит, но в глубине души Джон всегда желал апокалипсиса больше, чем кто-либо другой. Когда мы воссоединились, Джон даже ненавидел себя. Он ненавидел свое жалкое детство и взрослую жизнь в равной степени. Он жил жизнью прямо из бульварного романа, пристрастился к сексу и наркотикам, устраивал модные вечеринки с участием известных актеров, пресловутых гангстеров, полицейских и федеральных судей. Никогда еще мухи с таким энтузиазмом не копались в логове паука. Его публичная жизнь постепенно начала затмевать Джона Сида, и это преобразование, которое сам Джон Сид поощрял, разрушал его прошлое, начиная с того, с чего все началось: Ром, Джорджия. Как я и подозревал, он сыграл роль в развитии нашего старого района. Он знал всех нужных людей, чтобы это произошло. Рассыпающиеся лачуги соседей были бесполезны. Большинство из них были заброшены, а их жители не имели возможности отказаться от непредвиденной застройки. В худшем случае, если какой-нибудь упрямый житель отказывался переехать, Джон знал высокопоставленного градостроителя, который неловко признался, что берет взятки. Но это оказалось ненужным. Никто в Роме не отказался от предложения большего количества денег, чем они когда-либо видели в своей жизни. Все было стерто с лица земли. Когда я рассказал Джону о своем недавнем откровении, я также объяснил, что наше прошлое было хоть и болезненным, но было необходимым обучением. Он должен был принять это. Как бы трудно это ни было, это было ничто по сравнению с тем, что мы скоро переживем в первый день конца света. Джон, которого он показал миру, мог уступить место настоящему Джону. Он мог снова быть собой. Все будет уничтожено, как он желает, потому что есть другие, которые пришли к тому же выводу - что мир недостоин упорства. В тот день Джон Сид с радостью убил Джона Дункана и пообещал последовать за мной и помочь мне, непоколебимо и несомненно, до смерти, если это будет необходимо. Я не ожидал меньшего от него. Я не ожидаю меньшего от всех тех, кто присоединится ко мне. Ибо они одни будут жить. Сегодня Джон является исповедником в нашем обществе. Он снова сделает каждого человека новым, освободит наших собратьев от бремени сожалений и секретов, чтобы они могли возродиться, начать все сначала. Он проверяет искренность тех, кто хочет присоединиться к нам. Он гарантирует, что их намерения чисты. Благодаря ему. Я знаю, что каждый член нашей семьи посвятил душу и тело великому плану, который я должен выполнить. Благодаря Джону я знаю, что нет плохих семян.*