Костяное ожерелье

— Я вновь хочу устроить для всех развлечения к зимним праздникам! — Сепий расслабленно развалился на кушетке напротив Мартина, и только пухлые пальцы, унизанные блестящими кольцами, скрещенные и играющие на его выступающем под натянутой одеждой животе, красноречиво говорили о внутреннем беспокойстве. — Вам известно, как я отношусь к театру? Что я покровительствую людям искусств и сам сочиняю? Я переписываюсь со многими поэтами из столицы, а весной намереваюсь отправиться к ним на открытие игр. Огромное количество зрителей, которые по нескольку дней проводят на облюбованных местах, не желая уходить. И одни актеры сменяют других. Всё так весело и празднично! Последний раз я был в столице, когда мне было лет восемь, и… Если бы не настойчивость, проявленная Сепием, Вальсавий ни за что не покинул бы своего теплого дома. Он и в город сейчас выезжал не часто. Теплая погода сменилась холодными дождями, а от сырости или северного ветра начинали болеть кости. Гораздо приятнее было проводить время в домашнем кабинете, на мягкой кушетке, обложенным подушками, с жаровней, полной тлеющих углей, в ногах и согревающим телом Лютеция под боком. Раб быстро научился чтению. Теперь Мартин получал удовольствие, когда водил кончиком пера по строкам книг и слушал завораживающий, погружающий во внутреннее самосозерцание, голос, рассказывающий о славных деяниях предков, о строительстве справедливого государства, о рассуждениях мудрецов, о путешествиях в дальние земли и обычаях людей, которые их населяли. Наместник обнимал раба свободной рукой за талию, гладил по боку и животу, забывая о собственном одиночестве и терзающей боли. Лютеций стал привычным и незаменимым: будто частью тела — как рука или нога. Лютеций был связан с удовольствием или удовольствие было связано с Лютецием? Мартин не мог понять, терялся в чувствах, осторожничал, не желал лечить свою боль или плохое настроение удовлетворением потребностей тела и был благодарен, когда болтовня раба могла отвлечь, заставить улыбнуться, включиться в игру, забывая о насущных делах, податься вперед, чтобы оставить поцелуй на раскрасневшихся щеках или расслабленных губах, что волновали, удерживая вздох или отпуская выдох. Если бы Лютеций не делал ничего иного самостоятельно и был лишь искусным инструментом в руках хозяина, Мартин, наверно, переполнился бы скукой, но раб — соблазнял, постоянно привлекая к себе, развлекал, спрашивал, живо интересуясь любым вычитанным в книге смыслом. Заставлял Мартина тренировать не только разум, но и тело. Дорога от ворот имения до конца сада и обратно в любую погоду стала исполнением каждодневных обязанностей. Пусть хозяин и раб возвращались вымокшие насквозь и по колено испачканные грязью под строгий взгляд Калидиса, все обитатели дома понимали необходимость таких прогулок. Как и длительное «согревание» в купальне при закрытых дверях. Вальсавий понемногу начал ходить без палки, используя в качестве опоры плечо или согнутую в локте руку своего раба, что приводило наместника в восторг, когда он в очередной раз сочинял письмо к семье в столицу. В ответах отец не скрывал радости и желал увидеть старшего сына, уверенно сидящего верхом, если тот решит проведать его в столице. Рабыни поставили перед ними свежеиспеченный пирог, начиненный яблоками и темным крупным изюмом, долили в кубки горячего вина, настоянного на сладковатой апельсиновой кожуре. Предложенный напиток и блюда служили для наслаждения, и Вальсавию не хотелось прерывать словесные излияния Сепия о самом себе, кружившие вокруг сути неотложного дела, послужившего причиной приглашения наместника в гости. — Вы же знаете, господин наместник, — продолжил Сепий, — как я вас высоко ценю и уважаю. Прошлой весной я устроил представление своего сочинения, и я не хотел бы вызвать новым праздником какого-либо неудовольствия у моих гостей. Особенно у вас. Поэтому я подумал, — Сепий сделал паузу и с надеждой посмотрел Мартину в лицо. Леонидас сам бы был неплохим актером, если бы не имел в роду славных предков и не остался единственным выжившим мальчиком своей матери. Четверо его сестер были намного старше, и все отданы замуж еще до рождения Сепия. — Раз уж дело я замыслил общее, благородное для всех, то почему бы мне не попросить своих друзей представить самих себя теми рабами, которых именно они пожелали бы увидеть? Больше не будет торгов или взаимных обвинений! Матроны Алкеста и Эржибет не будут спорить из-за рабынь. Актер, исполняющий роль наместника, не вызовет вашего недовольства. — И что же ты задумал, Сепий? — Мартин переменил позу и положил больную ногу на край кушетки. — Каждый представит для игры своего раба или рабыню. Например, Алкеста, Эржибет, Туделла — женщин, вы, Гилиндис, Курций, Эхмидис — мужчин. Вот у вас, господин наместник, есть же раб, который вам близок, которому вы можете доверить свою роль? И праздник пройдет весело, как общее развлечение. Мы все еще немало посмеемся. — Опять Лютецию прикажешь обварить ногу, чтобы он хромал правдоподобнее? — с подозрением спросил Мартин. — Ни в коем случае! — замахал руками Сепий. — Это же будут чужие рабы, а не мои. Мой — хор и всякие другие роли. Я всех ваших рабов буду содержать достойно — в теплой комнате, буду сытно кормить, никто не посмеет причинить им вред, даже ударить. — И на какой срок ты хочешь забрать у меня раба? — Мартин заинтересовался предложением Сепия: роль наместника из своей пьесы тот не выкинет, а если заменит своим рабом — опять разразится какой-нибудь скандал. Брать в дом нового раба у Вальсавия не было никакого желания. Десять дней показались приемлемым сроком, чтобы окончательно не заскучать без внимания Лютеция. Да и погода установилась ровная: дожди прекратились, солнце приятно пригревало. В город нужно было отправляться каждый день — там накопились неразобранные дела. — Хорошо, я отдам тебе Лютеция. Он играл мою роль раньше, сыграет и сейчас. Но чтобы никаких обид! Сам знаешь, этот раб мне дорог. Кстати, — Мартин оглядел стены атриума [1], в котором они сидели. — У тебя появились новые рисунки и достаточно откровенные: раньше были цветы и деревья, а теперь — шествие полуголых музыкантов [2]. Это какие-то старые мистерии? — Нет, новый художник! — Сепий, удовлетворенный тем, что его гость заметил перемены, поднялся со своего места и подошел к привлекшей внимание наместника стене. — Мне полюбилась обнаженная натура, а этот художник рисует ее быстро и чётко. Быть может, следующим летом я представлю актеров раздетыми, вот как здесь. Но сначала посмотрю на ваши столичные нравы, не хотелось бы попасть впросак, хотя Макробий уверяет меня, что всем должно понравиться. — Макробий — это кто? — Мартин присмотрелся к изображениям внимательнее: и правда, талант у художника был огромен. Мельчайшие детали были выписаны настолько естественно, что были видны капли пота на щеке флейтиста, а жесткие рыжеватые волоски, выбивающиеся из-под набедренной повязки — притягивали взгляд и распаляли желание. — Мой новый художник. Я его подобрал на улице, он предлагал купить у него картины. Я купил ту, что мне понравилась, показал друзьям, а те посоветовали взять Макробия в дом и попробовать в росписи стен. Я как раз искал себе подходящего мастера. Макробий хоть и говорит хорошо на нашем языке, но по внешности — откуда-то с юга и утверждает, что свободный гражданин империи, а не чужеземец или раб, — Сепий подозвал к себе слугу и приказал принести картину. Макробий использовал за основу для своих картин гладко обструганные доски, обтягивал их тканью, а потом затирал ее глиной, так, что получалась гладкая светло-серая поверхность. Потом наносил какой-то клеевой состав, который не позволял краскам впитываться внутрь или расплываться, вычерчивал углём контуры, выделял штрихами тени и полутени, а затем заполнял пространство красками — коричневыми, золотистыми, синими, пурпурными. И при его любви к мелким деталям, все изображения получали жизнь и дыхание. — Я назвал картину «Женщина с бусами», — объяснил Мартину раскрасневшийся от возбуждения Сепий суть изображения. Внимание Сепия явно притягивали детские тела, так решил наместник, хотя Леонидас и тщательно это скрывает от своих знакомых. В здешних землях подобные страсти считались постыдными даже по отношению к рабам. Тонкое бледное тело, совсем юное, с неразвитой грудью, обрамленное волнистыми прядями длинных светлых волос. Левая рука согнута в локте и прикрывает шею, мизинец касается подбородка. Единственное украшение виднеется над ключицами — крупные бусины голубоватого цвета с коричневыми прожилками. Пах прикрыт ладонью правой руки с зажатым в ней черным платком. Девушка была изображена в половину своего роста, лежащей на траве, среди цветов и выступающих из земли серых камней. — Красивая женщина, — вырвалось у Мартина. «Рабыня или шлюха?». — Мне тоже понравилась, — поддержал наместника Сепий. — Я даже спрашивал Макробия, где мне ее отыскать, но он ответил, что этой картине уже три или четыре года, он привез ее из другого города, а там — рисовал случайно подвернувшуюся по дороге пастушку. Поэтому и лежит женщина не на постели, а посреди природы. — Твой Макробий успел ее познать? — невзначай спросил Мартин, продолжая разглядывать портрет. — Нет, сказал, что она обнажилась сама после того, как рассмотрела его рисунки. Макробия привлекает человеческое тело, но голыми он рисует только красивых и безызвестных рабынь. За это можно быть спокойным — никогда не ославит госпожу, заказавшую у него свой портрет. — Ты таким образом предлагаешь его услуги? — предложение Сепия вызвало у Мартина улыбку. Вот уж ему с таким новым обликом вряд ли понадобиться рисовать собственный портрет! — Почему бы и нет? — улыбнулся в ответ Сепий. — Я оказываю ему свое покровительство. Он уже успел преобразить мою спальню, но я показываю её только доверенным людям. Спальня Сепия была разрисована не хуже дорогого столичного борделя. Мартина подобная роспись не удивила, но он вежливо ответил, что подумает насчет приглашения Макробия в свой дом, но потом… когда подходящие стены в доме Леонидаса закончатся. — Да, да, не сомневайся! — уверенно пообещал Вальсавий, скрывая свои истинные чувства, со всей ответственностью человека, принадлежащего теперь к кругу доверенных друзей Сепия.

***

[1] — атриум, внутренний зал приемов в доме. [2] — стены внутренних комнат дома обычно расписывались художниками.