Костяное ожерелье

— Ты покидаешь меня всего на десять дней. После праздника я сразу же заберу тебя обратно в дом. Сепий обещал внимательно следить за чужими рабами. Ты меня понимаешь? Никто тебе не смеет приказать выполнять какую-то иную работу или принуждать к чему-то. Если что-то пойдет не так, то я сразу же тебя заберу. Вас будет несколько таких же чужих рабов, которым Сепий раздаст роли их хозяев, — Мартин беспокойно мерил шагами свою спальню, стараясь больше словами успокоить себя, чем своего раба. Лютеций замер, сидя на краю постели, но ничем не выдавал своего волнения, неприятия или радости. Наверно, это и немного злило Мартина — ему хотелось видеть на лице раба какой-то ответ или дрожь в теле или движение рук. — Тебе, что — всё равно? Мой дом, чужой дом, — Мартин остановился и задал уже вопрос напрямую. — Нет, мой господин! — Лютеций внезапно отмер и тряхнул головой. — Я просто жду, когда вы мне дадите какое-то задание. — Задание? — смутился Вальсавий. — Ну, да — вы же только сказали, что я десять дней пробуду в доме господина Леонидаса, но что мне там делать? Вы отдаете ему меня для театра, как сделала когда-то матрона Эржибет, это понятно. Вы остаетесь моим хозяином, но что еще я должен делать? Прислуживать гостям, разносить напитки, позволять им себя трогать? Мне можно отказать в том, что я сочту для себя неправильным? Что вызовет ваш гнев. — Конечно! — Мартин подошел к Лютецию, отставил палку и положил ему руки на плечи. — Ты представляешь меня в этой пьесе. Хромаешь, как я, ведешь себя как я, но к гостям не подходишь. А чтобы никого не оскорбить, прикидываешься глухим и немым. Можешь сказать: «я — раб Мартина Вальсавия». Все помнят прошлый случай. Но до остальных рабов или их господ тебе дела нет. Пойми, я не дал бы согласия Сепию, если бы был уверен, что роли наместника в его представлении не будет. Ты сыграешь меня, а не какой-то другой раб, — Мартин склонился над Лютецием, обхватил ладонями за затылок и долго выцеловывал губы, наслаждаясь ответными поглаживаниями ласковых рук по своим плечам, обнаженной груди и наливающемуся силой фаллосу. — Не смогу отказаться от удовольствия, — прошептал он, заваливая Лютеция спиной на кровать и подминая под себя своим телом. Раб раскинул ноги в стороны и призывно застонал. — Мой господин успеет соскучиться по своему рабу? Его раб будет сильно скучать по своему господину. — Хватит болтать! — усмехнулся Мартин. — Теперь меня нужно как-то поднять… — И много раз опустить, — подхватил Лютеций. — Испытайте силу своих рук. У них впервые получилось получить удовольствие лицом к лицу в мягкой и упругой постели. Пот ручьем стекал по щекам Мартина, усталые мышцы тела требовали отдыха, но переломанные кости — молчали. — О боги! — прошептал Мартин, укладываясь рядом с Лютецием. Раб следил за ним взглядом из-под кружева ресниц и довольно улыбался. — Твое присутствие для меня лучшее лекарство! Все эти десять дней я только и буду думать о тебе. — Не беспокойтесь, мой господин, вы их и не заметите! Следующим утром Мартин отправил Лютеция к Сепию под охраной, а сам с половины дороги отправился в город. Об убийстве безызвестного вора в саду наместника и смерти членов совета люди судачили еще примерно с месяц, а потом забыли. Появились новые лица вместо старых: младшего Тарквиния Марона заменил его брат, хозяйство Дариуса Квира отошло его племяннику, не слишком расторопному и апатичному, поэтому Мартину удалось забрать медные рудники в императорскую казну и назначить своего управляющего, выдвинулся богатый виноторговец Аврелий, чья молодая жена Туделла, дочь сенатора, была признана первой красавицей провинции, земли Эухения Тулия были поделены между его сыновьями, за которых матрона Эржибет сразу же сосватала двух своих старших дочерей — в общем, жизнь в провинции вернулась в спокойное течение ко всеобщему удовольствию. Дни в отсутствии Лютеция и пребывания в городе деятельный Мартин посвятил походам в баню, где собирались члены совета и обменивались новостями, заключая между собой союзы, и в гимнасиум, расположенный при казармах городской стражи, где наместник проверял свое утраченное воинское искусство. Способность держать в руках меч — осталась, мышцы обладали достаточной силой, но открытый бой не складывался: здоровая нога быстро уставала держать на себе весь вес тела, а опор на калечную, которую Мартин берёг, не давал широты маневра. Альквивир, которого наместник пригласил понаблюдать, довольно жестко сказал, что господин Вальсавий слишком себя жалеет: лечение должно проходить через боль, усталость, слезы, а не приносить удовольствия. Лекарю также было интересно, как складываются дела у его подопечного с рабом, приносит ли тот ему удовлетворение? Мартина, который не стал скрывать улучшения способности тела, волновал только один вопрос: с Лютецием боль отходила, замирала, не давала о себе знать, а в гимнасиуме простые действия звали ее обратно, будто и нет никакого выздоровления. Или это какое-то колдовство? Альквивир с видом мудреца, познавшего все тайны жизни, разъяснил, что любовные чувства подчиняются богине Мизии, а боль — богу Ресу-воителю, поэтому, пока Мартин своевольничает со своей осторожностью, не желая впускать силы Реса, которые способна утихомирить Мизия, то все так и останется: боги не договорятся про меж собой. — Соитие для мужчины — это такой же труд, как и владение оружием, — важно заявил Альквивир, — и здесь и там необходимо проявлять схожее усердие, а не рассуждать, где больше удовольствия и где меньше боли. Мартин обещал лекарю проявлять старание и в гимнасиуме, и с Лютецием. До представления оставалось три полных дня. После утреннего посещения гимнасиума Мартин привычно разместился в широком кресле в своей комнате наместника и занялся разбором писем. Внезапно в дверях появился управляющий поместьем Сепия, которого стража поначалу не желала впускать, но тот начал кричать, что у него важная новость для господина Вальсавия. В записке бестолкового Сепия значилось: «Все пропало! Приезжайте скорее!». Мартин успел только поднять глаза на запыхавшегося управляющего, чтобы услышать его рассказ, как в незакрытые двери ворвалась разъярённая матрона Алкеста. — Я требую правосудия, господин наместник! — с порога принялась кричать женщина, отбиваясь от удерживающей её стражи. — Я хочу выдвинуть обвинение против Эржибет! Мартин вздохнул. Разбор тяжб между гражданами империи только косвенно входил в его обязанности. Обиженные несправедливостью шли в суд, потом наместнику на стол клались записки, поясняющие суть тяжбы. Наместник же призывался только для решения дел, связанных с убийством или государственной изменой. — Успокойтесь, матрона Алкеста, — Мартин махнул страже, позволяя просительнице войти, — присядьте. Матрона Эржибет опять прислала вам какой-то гадкий подарок? — Нет! — матрона Алкеста принялась яростно поправлять на себе сбившиеся ткани платья. — На этот раз она убила мою рабыню. Понимаете? Мою! Рабыню! Меня! Мартин замотал головой, пытаясь привести свои мысли в порядок. После записки от Сепия его волновало только благополучие Лютеция: — Когда и где? Она убила вас… точнее — вашу рабыню? — Да у Сепия! Вон, его управляющий уже здесь — пусть всё расскажет! Мерзавка! Она у меня еще поплатится! Я выбрала лучшую девушку на рынке. А эта тварь мне так мстит! — продолжила ругаться Алкеста словами, совсем не подходившими ни для матроны, ни по отношению к знатной матроне. — Какая тварь, какая девушка? — Мартин закрыл голову руками и попытался спасти собственные бедные уши, пока матрона Алкеста, наконец не угомонилась. — Пожалуйста, расскажите все спокойно. Что с моим рабом Лютецием? — обратился наместник к управляющему Сепия. — Все живы и здоровы, — бодро ответил тот, видно привыкший к подобным несуразицам, поэтому быстро пришедший в себя и готовый четко отвечать. — Какое облегчение! — вырвалось у Мартина. После слов управляющего, дело представало странным образом: если у Сепия все живы, то чего же требует Алкеста? — Матрона сядьте в кресло и успокойтесь. А теперь кто-нибудь из вас сможет мне подробно дать ответ? — Живы! — фыркнула Алкеста и с неудовольствием посмотрела на управляющего. — Не лги перед наместником! — она отерла ладонью губы. — Убили мою рабыню, ту, что должна была представлять меня в театре Сепия. Сегодня утром, когда это обнаружилось, он прислал мне записку. Предложил деньги за выкуп мёртвой рабыни. Хорошую сумму, я бы согласилась. Сразу приказала отнести меня к Сепию. А там, — она запнулась, — вот пусть теперь он рассказывает! — она кивнула в сторону управляющего. — Сепий отказался платить. Я требую вернуть рабыню! — Но не у господина Леонидаса, а у матроны Эржибет, почему? — удивился Мартин. — Я представляю здесь моего хозяина, — ответил за матрону управляющий Сепия, — поэтому позвольте объяснить. Мой хозяин просил у матроны Алкесты дать ему рабыню для игры в театре. Все рабы прибыли в назначенный день. Их расположили в общей комнате, они были представлены моему господину и получили роли своих хозяев. Каждый день они разыгрывали сцены, и никто не имел никаких подозрений, что дело нечисто. — Как же, не имел! Где моя рабыня? — Алкеста взметнулась со своего места, но вернулась обратно под строгим взглядом Мартина. — Не имел! — продолжил утверждать управляющий. — Рабов было ровно столько, сколько и просили. От каждого хозяина. Сегодня рано утром меня позвали в их комнату, потому что там послышался шум. Когда я вошел, то увидел, что рабы все проснулись и сбились в кучу в углу комнаты. На женской половине лежала девушка, ее горло было перерезано ножом. Сам же нож обнаружился на половине, где спали мужчины, в одной из постелей с краю, под тюфяком. Все знали, что именно убитая девушка играла роль матроны Алкесты и ни у кого не было сомнений, что убита именно ее рабыня. Когда матрона прибыла в дом моего господина, то заявила, что это не ее рабыня, а ее рабыни нет среди присутствующих. Мой господин Леонидас сказал, что ничего не должен. Матрона Алкеста сказала, что отправила к нему именно свою рабыню. Вот так было. Управляющий замолчал. Обессиленная Алкеста удрученно покачала головой: — Вот только ты еще забыл сказать, верный слуга и отменный лжец, что это была даже не другая девушка!