Управление Активом (Asset Management)

— Ты это видишь? — он потыкал в досье. — Вообще-то, тебе нельзя это видеть. Это секретно, и мне придётся тебя убить. — Угу, — донеслось из кухни от Джека, уделявшего ноль внимания ко всему, что не являлось едой. Фотография была старой, но глаза женщины на ней казались осколками яркого льда на грубом, одутловатом лице. Она была похожа на его учительницу физкультуры в школе, только ниже. Её личный дневник — страницы, заполненные мелким агрессивным почерком — всё, что осталось от советских досье, и его никогда не переводили. Рукописный русский Брок понимал от слова «никак», так что он положился на компьютер, плюс показал эту тарабарщину человеку с достаточным уровнем доступа. Парень уже был в расстрельном списке (о чём Броку стало известно, потому что у него был доступ ещё выше), так что он наплёл ему что-то про дедлайн, чтобы мистер Переводчик успел закончить работу до того, как пострадает от «несчастного случая». И все концы в воду. Пока что это было полезно. Он смог влезть в шкуру первого поименованного хэндлера — ещё до кресла, когда обходились старой-доброй промывкой мозгов и тонной сомнительных веществ; до того, как Зола вцепился когтями в проект; до того, как советская ветвь Гидры действительно осознала, какое эффективное оружие у них получится. Она была невысокого мнения о Зола, называя его «какой-то консультант» и «коротышка, должно быть без яиц» (отчего Брок громко ржал). Она восхищалась рукой (то есть, это давнее дополнение к телу Барнса), но на всякий случай тренировала его драться только правой. Она видела ранние версии кресла — их лёгкого решения досадных проблем с неповиновением, но продолжала соблюдать распорядок, методы контроля, кодовые слова. Она держала его в наилучшем состоянии, даже в постные послевоенные годы. «Заботься об оружии, — звучало со страниц дневника, — и оно позаботится о тебе». Её звали Ольга, и на фотографии она смотрит в камеру, а Актив с полным вниманием смотрит на неё. Трудно представить Ольгу любящей хоть кого-то в своей короткой жизни, но её дневник (даже неумело переведённый) передавал как минимум небольшую привязанность к Барнсу. Или, скорее, к тому, что они сделали из Барнса. На следующих фотографиях он выглядел почти так же, как сейчас, и во многих отношениях даже лучше. Он выделялся среди усталых солдат, укутанных в зимнюю форму — холёный, мрачный и убийственный, непринужденный в своей естественной среде обитания. Брок отложил это фото в сторону — он бы очень хотел вставить его в рамку и повесить где-нибудь в хранилище, просто как напоминание — и взял фотографию где-то времён «официального» начала экспериментов Золы. Она являлась частью иллюстраций к клиническим испытаниям и показывала в профиль левую часть тела. Тело Барнса не рассчитано на такую худобу, на нём сотня ушибов, голова опущена, плечи сгорблены и, похоже, ещё секунда — и он упадёт на колени, неся на себе отметины всех видов боли. Культя руки была похожа на сырое мясо, на рёбрах царапины. Застывшее чёрно-белое изображение делало бледность его кожи совершенно мертвенной. На правой руке должны были быть следы от инъекций серума: его уже начали переделывать, осознавал он это или нет. Брок подозревал, что он был не в том состоянии, чтобы что-то осознавать. Старое досье — пожелтевшая и истрепанная папка из картона, разваливающаяся по швам; новое досье доступно только на компьютере. Брок пролистывал самые свежие изображения. Зовите это надлежащей документацией, зовите это ностальгией: он восстановил весь набор фотографий, сняв их с тех же ракурсов что и старые. (Он бы использовал те же самые локации, если бы знал их местонахождение, но у Гидры до сих пор были от него секреты). На этот раз они были цветными, и в разрешении, от которого бы взорвались мозги у того, кто держал фотокамеру в 40-ых. Но это было не единственное отличие. Рука сияла там, где прежде было пусто. Актив стал выше, может одного роста с Роджерсом, и шире. Волосы длиннее, собраны сзади, и он смотрел прямо, расправив спину. Мускулы были вылеплены под кожей — всё ещё бледной (кто ж ему даст загорать?) — и покрывали костяк намного приличнее. Брок хотел бы, чтобы какой-нибудь нерд придумал уже машину времени, чтобы он мог вернуться туда и ткнуть эти фотографии им в лицо, вместе с дневником Ольги, и сказать: "Смотрите, ублюдки. Я не говорю, что я идеальный, но ВОТ как надо делать. ВОТ ТАК вы создаёте асассина-призрака-живое-оружие и обеспечиваете, чтобы он работал на вас без ёбаных истерик". — Беседуешь сам с собой? — спросил Джек, и Брок подпрыгнул, подхватывая кофе, чтобы тот не пролился. — Смотри, — произнёс он. Это он мог показать Джеку. — Он красивый, правда? — Конечно, — ответил Джек, ставя тарелку на стол, и в общем-то не глядя на экран, но когда посмотрел, его взгляд задержался. Актив всегда производил такой эффект на людей. — Да. — Он рассматривал его, наклонив голову. От этого свет обрисовывал скулы, и Брок отчётливо ощутил, что в его жизни есть больше чем один красивый мужчина. — Но почему тебя это так заботит? — Почему заботит? — недоверчиво переспросил Брок. — Потому что это — вот прямо тут — одно из наших величайших орудий! И… — ровный, непоколебимый взгляд Джека всегда заставлял его сказать больше, чем он собирался, — … и, полагаю, я хочу сделать что-то. Я знаю, что есть конечная цель — эндшпиль. Но что они собираются делать с ним после? Что они собираются делать с нами? Не нужно быть грёбаным гением, чтобы понять это, милый. Это может быть последним, что я сделаю, и я хочу сделать это хорошо. Можешь, блять, на меня в суд подать. — Ты надеешься, что в конце получится оставить его себе? — Что? Да ну нах, — в одно плавное движение он проглотил почти весь кофе и махнул чашкой в сторону Джека. — У меня уже есть один псих дома, ещё одного мне не надо. Джек, к его чести, только ухмыльнулся и позволил их пальцами соприкоснуться, забирая чашку.