Вышел месяц из тумана

      Люди не пропадают бесследно. Это очевидно, как очевидна смена времён года или закон всемирного тяготения.       Люди иногда решают бросить свою прежнюю жизнь и уехать из страны, никому об этом не сказав. Иногда сходят с ума, заблуждаются в хорошо знакомых местах и попадают неведомо куда, а там либо приходят в себя, либо нет — тогда их обычно находят мёртвыми где-то на пустырях. Иногда людей убивают и старательно прячут трупы. Иногда даже похищают ради выкупа, или чтобы напугать других людей, или ещё с какими-то тёмными целями. Но каждый, пока его тело не сгнило в земле, должен где-то находиться. Люди не растворяются в воздухе. Просто не могут.       А Янек смог.       Когда-то Ренате казалось, что Янек может всё. Вообще всё. Решить самую сложную задачу, например. Или сочинить правдоподобную легенду, чтобы слинять с уроков. Успокоить Беату, когда она рыдает и бредит после ночного кошмара. Выставить за дверь слишком навязчивого Ренатиного ухажёра. Или сварить такой кофе, что после одной чашки другого и в рот не возьмёшь. Или за полчаса решить вопрос с любой конторой — от налоговой до обувного магазина. Без драк, без криков, без скандалов — Янек вообще отрицал насилие. И терпеть не мог бытового авантюризма.       Потому-то и исчезновение в стиле «уехал на работу, отстоял смену и растворился в воздухе» поначалу восприняли как неудачную шутку. Кто-кто, Ян Мазур пропал без вести? Нет, не может такого быть.       Выяснилось — может.       Выяснилось — помимо всего прочего, Ян Мазур отлично умеет прятаться. Больше месяца поисковых работ, почти сотня человек, несколько служебных собак; объявления по телевизору и радио в начале и конце каждой криминальной хроники. На каждом заборе и столбе — ориентировки: «Ушёл из дома и не вернулся, если вы видели этого человека или знаете что-либо о его местонахождении…»       Никто ничего не видел. Никто ничего не знал. И всё это в крохотном, богом забытом городишке, где даже сбежавшие подростки через день возвращались к родителям!       И майор Вилюш, хороший бабушкин знакомый, говорил, нервно вышагивая по их гостиной:       — Поймите, пани Юстина, мы вашего внука всеми силами ищем, день и ночь, вы же сами понимаете… Всё воеводство прочесали. Всех, кто мог что-то видеть или знать, опросили. Но результат, как видите…       Рената тогда накрывала стол к ужину на кухне и не видела бабушкиного лица, но догадывалась, что она сейчас сидит, подперев сгибом кисти точеный подбородок, и тихо, чуть манерно кивает: да, да, пан Витольд (так звали майора), конечно, я всё понимаю…       — Сворачивать поиски мы, конечно, не будем, — продолжал майор. — Рано ещё, да и общественность не даст. Только вот… я же знал Яна. Даже, кажется, неплохо знал. Он не мог просто взять и сбежать, верно?       Рената замерла, сжав в каждой руке по стакану. Конечно, Янек не мог просто взять и сбежать! Только не от них с Беатой! Да и жизнь в глубокой провинции подходила ему как нельзя лучше. Он любил привлекать внимание, интриговать, очаровывать, запоминать вкусы каждого клиента и каждому дарить особенную улыбку, а не дежурно скалить зубы и раз за разом переспрашивать, кому на каком молоке подать капучино. Да и где это видано, чтобы у простого бариста в большом городе был свой фан-клуб?!       А у Янека — был. Рената как-то наткнулась на его страницу в Фейсбуке. И самому Янеку тоже показала. Тот глянул на исподтишка сделанные фото себя за работой, на быстрые карандашные рисунки и восторженные девичьи посты с кучей ошибок — и засмеялся: «Ну, вот видишь, как меня любят. Куда я теперь денусь? Нет, за столько разбитых сердечек я пока отвечать не готов!»       Потенциально разбитых сердечек была от силы сотня, может, уже чуть больше. Но даже без них он понимал, что не может просто сесть на поезд и уехать в закат. Он был нужен — здесь и сейчас. И паника, поднявшаяся в городке уже на второй день его отсутствия, была прямое тому доказательство.       Тем временем заговорила бабушка. Голос её был тих и глух, как дребезжание стекла в Ренатиной руке, но театральное прошлое так или иначе давало о себе знать: через открытую дверь, ведущую в кухню, внучка расслышала всё.       — Кажется, я понимаю, что вы хотите сказать, пан Витольд. Но всё-таки…       — Да, — прервал её майор и, судя по звуку, сел в кресло. — Сегодня ночью мы приостановимся. А с завтрашнего утра подключим команду по поиску трупа. Дожди закончились, земля скоро подсохнет, будет полегче… А вам бы, пани, надо бы подготовить внучек. Особенно младшенькую.       Бабушка тяжело вздохнула — Рената почти увидела, как она цепляется за подлокотник качалки — и, кажется, добавила ещё что-то, но Рената как раз прошла заветные три шага до обеденного стола и со стуком опустила стаканы на ребристую деревянную поверхность. Скатерти в их доме были не в чести.       Поиски трупа. Как страшно — и как абсурдно было так говорить о Янеке! Рената попыталась вздохнуть — осторожно, чтобы не пропустить ответных слов, — но всё-таки не смогла сдержать нервного смешка. Янек и смерть казались ей понятиями совершенно несовместимыми. Как солёная рыба и молоко. Как шуба и сандалии. Как кофе и…       И тут она задумалась: с чем же может настолько не сочетаться любимый напиток брата, насколько он сам — с мыслью о хладном теле, валяющемся где-то на пустыре под слоем сухой травы и веток?       Но, кажется, такой вопрос и самого его поставил бы в тупик.       «Кофе — как секс, — сказал он как-то. — Можно использовать любые примочки, любые извращения уместны — всё классно, пока тебе хорошо! Хоть сливки с сахаром, хоть лёд и соль, хоть чёрный перец. Хоть одну джезву разливай на пять чашек, хоть все сорта, которые есть, сливай в одну кружку!.. Кстати, я, кажется, понял, почему многие не дают кофе детям…»       «Получается, Беату ты уже совратил», — заметила тогда Рената.       «Получается так. Но она-то об этом не знает! И мы не будем ей говорить, ладно?»       Они тогда посмеялись, обменялись многозначительными взглядами и продолжили распивать очередной Янов эксперимент — чёрный и густой, как смола, с едким привкусом можжевельника, — но обычно кофейно-сексуальные параллели были куда менее изысканными. Настолько, что порой Янеку за них прилетало от Ренаты по губам.       Сейчас бы она всё отдала, чтобы снова услышать его любимое «Кофе в картоне — что минет в гондоне!», хотя бы даже при младшей сестре.       Но из гостиной доносились только шумные вздохи майора, тихий скрип любимой бабушкиной качалки да треск яблоневых поленьев в камине; на кухне же и вовсе стояла почти полная тишина. Даже часы не тикали, потому что были электронные. Пресловутое гнетущее молчание медленно завладевало домом, и на секунду Ренате почудилось, что у него есть запах. Оно пахло пылью и нафталином, как засаленная меховая горжетка, залежавшаяся в шкафу.       Восемь лет назад, встречая первую весну в бабушкином доме, они с Янеком и Беатой нашли похожее страшилище в старой кладовке. Это была дряхлая, облезлая полоска кроличьего меха, к тому же сильно поеденная молью, несмотря на нафталин. Малышка Беата, увидев её, заплакала и закричала, что боится мёртвых; Ренате тоже стало не по себе, но она просто наотрез отказалась брать мех в руки.       Тогда Янек притащил старое жестяное ведро, аккуратно уложил в него рухлядь и щедро плеснул керосину. Провозгласил, как со сцены: «С глаз долой — из сердца вон!» — и, хохоча, бросил следом горящую спичку. Высокий язык голубоватого пламени взметнулся к серому весеннему небу. Беата завизжала от восторга и захлопала в ладоши, напрочь забыв о недавних слезах; Рената поспешила оттащить её подальше от огня, но тоже не смогла сдержать радостного возгласа. А Янек смеялся, размазывал сажу по лицу и этими же грязными руками трепал сестёр по волосам и щекам…       Ох, Янек, Янек, где-то ты сейчас?       Затолкав подальше в горло комок слёз, Рената захлопнула посудный шкаф — так, что все оставшиеся в нём блюдца и фужеры жалобно зазвенели, — случайно уронила хлебный нож на пол и нарочно пустила самую сильную струю воды из-под крана, чтобы его ополоснуть. Потом тщательно вытерла все рабочие поверхности, поправила и так разложенные в идеальном порядке приборы и выбежала в гостиную.       — Не хороните моего брата раньше времени, пан Вилюш! — выпалила она с порога. — Я не поверю, что Янек мёртв, пока не увижу его тело собственными глазами, ясно?       Пан Вилюш, кажется, растерялся. Это был уже пожилой человек, крупный, седой, вечно чем-то озабоченный — типичный «добрый полицейский» из фильмов. По словам бабушки, он никогда не отличался большим умом, хотя своего звания добился исключительно благодаря честности и трудолюбию.       — Ясно, — пробормотал он, поспешно вскакивая на ноги. — Но, панна…       — Да и нельзя ведь признать человека умершим в такой короткий срок, верно?       — Верно, — ещё больше смешался майор. — Но вы тоже нас поймите: мы вашего братца всеми силами ищем. А результата никакого. Значит…       — Значит, ищите дальше! — огрызнулась Рената. — Хоть ещё месяц ищите, хоть два, хоть год, хоть десять. Пока нас не приведут на опознание, и я не скажу, что вот оно — тело Янека, — никому не позволю считать его покойником. Никому, — повторила она, заметив, что кроме бабушки и полицейского в комнате находится ещё один человек.       И этот человек, очевидно, прекрасно понял её намёк.       — Спасибо тебе на добром слове, дочка, — пробормотал он и, грузно поднявшись с дивана, на котором до этого сидел, удалился из гостиной. Не через кухонную дверь, разумеется, а через ту, что вела в прихожую.       Бабушка проводила его тяжёлым вздохом, а Рената с трудом удержалась, чтобы не бросить вслед отцу какое-нибудь крепкое ругательство. К счастью, на глаза ей вовремя попался пан Вилюш. Не устраивать же семейный скандал при постороннем!       Роберт Мазур появился в доме своих родителей спустя несколько дней после исчезновения сына. Приехал вместе с беременной молодой женой, сказал спокойно: «Мы поживём у вас, пока Ян не вернётся», — и пока бабушка приходила в себя от этой новости, обосновался в единственной свободной комнате, когда-то бывшей его с братом (а потом и Беаты с Ренатой) детской. Он садился вместе со всей семьёй за обеденный стол, работал в гостиной, грелся у камина, пил вина и настойки из домашнего бара — и будто не замечал, как старшую дочь передёргивает от каждого его движения.       Впрочем, хуже всего становилось, когда он начинал изображать любящего отца перед Беатой: гладить её по голове, называть своей красавицей, приглашать вместе смотреть фильмы (Беата обычно отказывалась, и Рената каждый раз вздыхала с облегчением) и расспрашивать, как дела в школе и не нравится ли ей уже какой-нибудь мальчик.       По словам самой Беаты, это напоминало экзамен. Или допрос.       — Зря ты с ним так, — вздохнула бабушка, когда шаги Роберта загремели вверх по лестнице. — Он же ваш отец, он не желает вам зла…       Рената фыркнула. Не желает он зла, как же! И приехал впервые за восемь лет не ради возможности признать Янека мёртвым и отсудить долю в наследстве, а из лучших побуждений — чтобы поддержать семью, потерявшую брата и внука. И именно поэтому даже не пошевелился, чтобы помочь в его поисках.       Наверняка бабушка всё это понимала. И возражала только для порядка.       — Ага, не желает он, — мрачно произнесла Рената и поспешно, чтобы бабушка не успела возразить, сменила тему. — Стол накрыт, можно подавать ужин. Не хотите ли к нам присоединиться, пан Вилюш?       Пан Вилюш не захотел. Затряс головой, замахал руками — нет-нет, мол, не хочу вас объедать и обременять своим присутствием, не буду мешать семейной трапезе (издевается он, что ли?) — и поспешил на выход.       Рената догнала его в прихожей.       — Я провожу вас до калитки, — сказала она. — Заодно и Беату позову к столу.       — Спасибо, панна Рената, — отозвался майор, застёгивая пальто и поправляя галстук перед зеркалом. Рената поспешно обулась, закуталась в огромную безобразную вязаную кофту, и они вдвоём вышли на крыльцо.       Было уже около восьми, и на дворе стоял сырой, туманный, пахнущий сухими листьями осенний сумрак. В ветках яблонь, с трёх сторон обступивших дом, мерцали золотистые огоньки гирлянд (Янек с Ренатой повесили их за день до его исчезновения), а вот гравиевая дорожка от крыльца до калитки была почти не видна — только заборчик, отгораживающий сад Мазуров от чужих, неясно белел в темноте.       Надо и тут поставить какие-нибудь фонарики, подумала Рената. А то ещё кто-нибудь встанет в лужу, а то и споткнётся, упадёт…       — Однако холодает, — заметил пан Вилюш. — Неужто ваша сестрица в такую погоду играет на улице?       — Нет, она на чердаке, а туда можно только снаружи попасть. Вон, смотрите, свет горит…       Свет на чердаке и в самом деле горел — ей даже не нужно было оборачиваться, чтобы проверить, так ли это. Вечера Беата всегда проводила в комнате Янека — точнее, в каморке под самой крышей, где он жил с первого же дня у бабушки с дедушкой.       Эта каморка сразу его очаровала. Не смутил ни низкий покатый потолок — при том, что сам Янек уже тогда был ростом с отца, — ни сквозняки, вечно гулявшие между дверью и единственным окошком, ни отсутствие батареи центрального отопления: с такой крохотной комнаткой легко справлялся электрический обогреватель. Даже изоляция от дома обрадовала Янека: «Это же почти секретный штаб! Можно хоть под утро возвращаться и никого не будить!» — пояснил он удивлённой бабушке.       Впрочем, долгие ночные загулы — это было не про Янека, так что оценить удобство чердачной комнатки семья смогла только когда он начал работать в кофейне. Походка у брата была тяжёлая, смены кончались поздно, и Рената, теперь занимавшая угловую комнату на втором этаже, частенько слышала сквозь сон его шаги по наружной лестнице. И когда он пропал, первые несколько ночей не могла нормально спать — всё прислушивалась: не загремят ли ступеньки?       Но нет, вот уже месяц на лестнице слышались только лёгкие шаги Беаты и её собственные. Никому, кроме сестёр, Янек не позволял ходить в его комнату, и это правило тщательно соблюдалось даже после его исчезновения.       — Извините, что нагрубила, — сказала Рената, прощаясь с паном Вилюшем у калитки. — Я не со зла, просто… очень тяжёлый день.       — Понимаю, — вздохнул тот. — Да только у нас, панна, жизнь не легче… Вам вроде не говорил, но в тот самый день, когда вы пришли заявлять о Яне, утром покойницу нашли. Прямо с дерева в центре города сняли, представляете? Совсем молоденькая девчонка... Ох, простите, я вас напугал!       Спохватился он поздновато: к горлу Ренаты уже подкатил противный липкий ком. Она отвернулась, схватилась за столбик калитки, задышала глубоко и медленно, давая холодному воздуху пройти до самого желудка.       — Я в порядке, — пробормотала она. — Ох... Какая жуть! Но, может быть, это всё-таки… инсценировка? Так говорят?       — Вряд ли. — Майор тоже вздохнул и вытянул из нагрудного кармана сигарету. — Жалко родителей. И саму девочку тоже, конечно… А я всё же надеюсь, что вашего братца найдут живым. Больно смотреть на вашу семью. Неизвестность — она ведь, говорят, хуже смерти…       Он закурил, и Рената жадно втянула носом вонючий дым. Курить в их семье было не принято, а пан Вилюш слишком хорошо знал бабушку, чтобы светить перед ним дурной привычкой, но как тут удержаться?       — Вы правы. — На неловких словах поддержки она предпочла внимание не заострять. — Спасибо за участие. Мы справимся.       «Мы» — это были, конечно, Беата, бабушка и она сама. И Янек — ведь где бы он ни был и что бы с ним ни произошло, он наверняка всеми силами стремится домой. Рената закрыла за гостем калитку и, пряча руки в длинных рукавах и придерживая воротник у горла, поспешила к лестнице на чердак. Взбежала по хлипким ступеням, на всякий случай постучала в дверь и, дождавшись тихого «да?», вошла.       Всё здесь осталось точно так, как в тот злополучный день. Аккуратно застеленная кровать, на которой даже бельё не поменяли, плакаты каких-то замшелых рок-групп на одной из стен и плёночные фотографии, сделанные главным образом Ренатой, — на другой. Старая этажерка с вещами в плетёных корзинах и картонных коробках, окно с отдёрнутой занавеской, на столе — детектив в мягкой обложке. И запах. Вечный, неистребимый запах кофе, пряностей и жжёного сахара. Правда, его-то сёстры как раз поддерживали сами — жгли ароматические свечи и расставляли повсюду стаканчики, полные кофейных зёрен.       Беата утверждала, что по их свету и аромату Янек рано или поздно найдёт дорогу домой. И Ренате даже не хотелось её разубеждать.       Сейчас Беата полулежала на кровати Янека и ловко, не глядя на карты, тасовала дешёвую колоду Таро. Вид у неё был совершенно отсутствующий, остекленевшие глаза буравили картонный самолёт, подвешенный к потолку. От ветра, впущенного Ренатой, лёгкая моделька отчётливо закачалась, но Беата будто бы и не заметила.       — Привет, — тихо произнесла Рената, присаживаясь на край кровати. — Ты как тут?       Беата не ответила, даже головы не повернула — только протянула руку с колодой: сдвинь. Рената послушно тронула ногтем потрёпанные обрезы; зацепила она совсем немного, но одна карта вдруг выскользнула из общей стопки и мягко спикировала Беате на колени. Та слегка вздрогнула, посмотрела:       — Луна!       Рената тоже взглянула. И правда: тёмно-синее небо, тусклая серая земля и жёлтый, почти по-человечески задумчивый профиль луны. Она наблюдала за происходящим на карте, и вряд ли её — точнее, его, потому что лунное лицо было явно мужское — интересовал зритель. Но почему-то Рената не могла отделаться от ощущения, что нарисованный глаз косится именно на неё. Быть может, просто из-за размазавшейся краски.       — Это что-нибудь значит? — спросила она без особого интереса.       Гаданиями и прочим оккультизмом Беата увлеклась недавно, всего за несколько месяцев до исчезновения Янека, но нырнуть в это болото успела глубоко. Часами напролёт она листала Тикток и Ютуб, поглощая истории о сглазах, порчах и подселённых сущностях, гороскопы и расклады на Таро. Потратила все деньги, подаренные на день рождения, на эту самую колоду; летом чуть ли не каждый день бегала на пустырь через дорогу собирать травы; развесила по всей комнате странные картинки и расставила розовые и зеленоватые кристаллы, похожие на леденцы… Мало того, почти первым делом Беата завела чёрный блокнот, назвала его «книгой теней» и отказалась показывать даже брату и сестре.       Бабушка, достойная католичка, от таких развлечений была в тихом ужасе. Рената — чуть менее достойная католичка, зато убеждённый скептик — тоже, но виду старалась не подавать. Один только Янек оставался невозмутим и даже сам пару раз спрашивал совета у Беатиных карт. Рената как-то отвела его в сторонку и очень ласково поинтересовалась, какого чёрта он поощряет ересь, которой мается их маленькая Бета. Янек отозвался с хладнокровием буддийского монаха: «Терпение, сестра моя. Магию она, скорее всего, перерастёт, но если будешь ужасаться и закатывать глаза — тебе перестанет доверять в первую очередь. Так что расслабься и отнесись с пониманием!»       Рената старалась. Очень старалась. И в последние недели мириться с увлечением сестры стало намного легче. Ещё бы! Когда становится так страшно и больно, что привычная картина мира рассыпается в труху, а дыхание неизвестности уже не морозит затылок, а стискивает голову железным обручем — тут хоть к чёрту лысому за помощью обратишься, не то что к звёздам и картам.       Беата пожала плечами, заглянула в справочник, лежавший тут же.       — Сейчас посмотрим… Вот: Луна воплощает скрытые в глубине подсознания страхи и сомнения, ночные кошмары и потаенные желания.Сумерки, обман, заблуждение… Тайная опасность… Тревожная карта, в общем… Ох.       Сколько же ужаса было в этом коротком вздохе! Беата откинулась на подушки и снова принялась энергично тасовать колоду, но взгляд у неё снова стал пустым, тусклым, лицо будто одеревенело. Рената на секунду отвела глаза — и тут же вздрогнула, когда сестра глухо и хрипло произнесла:       — Янек мне сегодня снился.       Она помолчала, но ответа явно не ждала. Скорее просто собиралась с мыслями.       — Он лежал в лесу на земле, совсем как мёртвый. По лицу у него полз червь — жирный такой, бледный червь… Я хотела его позвать, дотронуться — может, он ещё живой? — но даже рта открыть не смогла. Чёртов сон… Весь день о нём думала. А вот теперь — Луна. Всё не то, чем кажется. Вот как это понимать?       Ренате пришлось прикусить язык, чтобы подавить нервный смешок. Янек снился Беате не каждую ночь, и она втайне этому радовалась, потому что сны были всё страшнее и страшнее. Толковать их Беата пока не научилась, так что успокаивать её приходилось самой. Но с каждым разом утешающие слова: с Янеком всё хорошо, он скоро вернётся, мы обязательно будем рядом — звучали всё фальшивее и потому давались всё труднее.       — Дурацкий сегодня день, — тем временем продолжала Беата. — С самого утра только и вижу, что какие-то мерзости: автобус с тремя семёрками, дохлая кошка на дороге, ещё и чёрная… А знаешь, что сейчас в школе говорят? Что я сатанистка и принесла Янека в жертву!       Тут Рената не удержалась и фыркнула, но под свинцовым взглядом сестры сразу осеклась.       — Прости… Вот ведь дебилы! Кто это сказал? Хочешь, я с ними поговорю?       — Да не надо, сама разберусь. Ты лучше за бабушкой следи. Она сегодня опять плакала… И отец на всех огрызается, даже на Зосю. Достало уже всё это, вот где сидит! — она полоснула ребром ладони себе по подбородку. — Может, хоть вечером случится что-то хорошее?!       Хлоп! — с последней фразой в плед впечатались три карты. Беата провела по ним пальцами, распределяя в ряд, перевернула одну за другой.       Повешенный. Пятёрка мечей. Смерть.       — Оптимистично, — хмыкнула Рената. — И что всё это может значить?       — Да чтоб я знала, — замогильным голосом отозвалась Беата и снова зашелестела страницами справочника. — Но точно ничего хорошего. Мечи… редко бывают про радость и спокойствие.       Ещё одна карта опустилась на плед — прямо поверх ряда.       — Опять Луна! — хором воскликнули сёстры. Рената накрыла ладонь Беаты своей — та была холодной, словно воздух за окном, и мелко-мелко тряслась.       — Я боюсь, — со слезами в голосе пробормотала она. — Сегодня точно случится что-то ужасное… Не знаю что, да и не хочу знать, нет, не хочу! Реня… можно мне сегодня переночевать здесь?       Рената осторожно притянула сестру к себе, поцеловала в макушку. На мгновение в измученном тревогой мозгу промелькнуло: а что, если карты надо толковать буквально? По крайней мере, одну из них?       Громадного усилия воли стоило отогнать страшную мысль. Раскисать и сеять суеверную панику сейчас точно нельзя. Янека нет. Беата — ребёнок и одна точно не справится. Дед стремительно угасает телом и рассудком, и бабушка, которая за ним следит, уже тоже напоминает живой призрак. Отца с его Зофьей можно в расчёт не брать. Должен же среди Мазуров оставаться хоть один адекватный человек — и кроме Ренаты взять на себя эту роль было некому.       — Можно, — решила она. — Только надо бельё сменить и проветрить, а то совсем дышать нечем. И давай поужинаем сейчас со всеми, ладно? А то я старалась, красоту наводила, а ты и не увидишь…       Беата шутку явно не оценила, но всё же изобразила на лице тень улыбки, и у Ренаты отлегло от сердца. Всё будет хорошо. Вдвоём они справятся со всеми печалями. А карты — это всего лишь куски раскрашенного картона.       Перед тем как покинуть чердак, они сняли постельное бельё, сложили его в пустую корзину, выключили обогреватель и приоткрыли окно, в которое тут же заглянул молодой месяц. Рената поневоле залюбовалась — нечасто осенью разглядишь такую крупную и яркую луну! — но Беату красавец почему-то совсем не порадовал.       — Луна, — пробормотала она, уже спускаясь по лестнице. — Два раза сегодня попадалась, и вот… Она. Или он? Подглядывает, выслеживает, смеётся над нами… Реня, не смотри на него!       — Не буду, — отозвалась Рената, к этой минуте успевшая начисто забыть о злополучной карте. Но всё-таки, уже сойдя с лестницы, не удержалась и оглянулась на небо. Месяца почему-то видно не было. За домом он скрылся, что ли? Но ведь окошко чердака выходило на эту же сторону, где крыльцо и дорожка в сад, и там не было деревьев! И вечер сегодня ясный, тучи его тоже закрыть не могли…       Впрочем, очень скоро она забыла об этой маленькой странности: дом встретил новой порцией дел, и думать о месяце стало попросту некогда. Нужно было запустить грязное бельё в стиральную машинку, выбрать новое и отдать Беате, чтобы отнесла на чердак, а попутно — собрать всех на ужин и проследить, чтобы отец не потянулся к домашнему бару. Если сестрёнка права и неприятностей сегодня не избежать, вряд ли это будут какие-то зловещие события вроде ограбления, пожара или подброшенного под дверь младенца. Банальный скандал выглядел куда правдоподобнее, и если Роберт Мазур напьётся вишнёвки по случаю конца недели — его точно будет не избежать.       Однако когда сёстры, покончив с делами, вошли на кухню, почти вся семья уже сидела за столом; только Зося хлопотала у плиты, раскладывая по тарелкам цветную капусту в панировке и жареные куриные крылышки. Ещё не было деда, но он так редко появлялся на семейных ужинах, что у Ренаты даже ничего не шевельнулось внутри, когда она в очередной раз увидела на его месте отца.       — А вот и девочки, — с неуместной бодростью произнёс он. — Рената, почему стаканы стоят только для воды? Что, сегодня даже по бокальчику не выпьем?       — А у нас есть повод? — Рената приняла из рук мачехи тарелку, поставила её перед сестрой и села на своё привычное место, лицом к окну. За окном стояла кромешная темнота, только дрожащий огонёк свечи, зажжённой в центре стола, отражался в стекле. Месяца видно не было.       Зося положила себе последнюю порцию и остановилась за спиной мужа, опустив одну руку ему на плечо (он тут же накрыл её своей ладонью), а другую себе на живот, с такой счастливой улыбкой, что Рената сразу догадалась, какую новость они хотят сообщить. Когда мама ждала Беату, у неё было похожее лицо.       — Есть, — очевидно, с трудом удерживаясь от восторженного писка, выпалила она. — Мы сегодня ездили в больницу, и… у нас будет мальчик!       Рената и Беата разом оглянулись на бабушку. Та сидела неподвижно, в струнку выпрямив спину, с абсолютно бесстрастным лицом; впрочем, Рената заметила, как дрожат её пальцы.       — Да, — подхватил Роберт, уже тоже сияющий, как начищенная медная пуговица, — наконец-то у меня будет сын! А то одни женщины за столом, неуютно как-то…       Сказал — и сам засмеялся своей шутке, видимо, не обратив внимания на реакцию семейства. Его мать передёрнулась всем телом, как от озноба, и до белых костяшек сжала в пальцах края ажурной шали; Беата сделала явное движение убежать из-за стола, но оглянулась на бабушку и осталась сидеть, только опустила голову так, что длинные волосы полностью закрыли ей лицо и даже упали концами в тарелку. Даже Зося вдруг резко побледнела, убрала руку с плеча мужа и, оглушительно скрипнув стулом, сдвинулась подальше.       Первой молчание нарушила, как водится, бабушка.       — Наконец-то сын? — свистящим театральным шёпотом переспросила она. Беата под столом схватила сестру за руку. — Роберт, ты хоть сам понял, что только что сказал?       — Ох, мама… — Роберт закатил глаза, но тут же зажмурился, потряс головой, заговорил быстро и зло: — Как меня всё это достало, вы себе не представляете! Только и слышу целыми днями: Янек то, Янек это… А нет Янека! — вдруг рявкнул он, ударяя рукояткой ножа по столу. — Нет! Умер ваш Янек. Лежит где-нибудь в лесу закопанный. Или сбежал от вас куда подальше. А вы, курицы, всё притворяетесь, что он где-то рядом… Сами-то хоть себе верите? Месяц прошёл! Хотел бы — давно бы уже вернулся…       — Замолчи! — взвизгнули одновременно Рената и Зося. Бабушка уже держалась за сердце, Беата передавала ей таблетку и стакан воды.       Роберт и вправду замолчал — видимо, от неожиданности. Или от другого стакана, с разбавленным клюквенным соком, который жена опрокинула ему на руку. Что касается Ренаты, то ей пришлось почти отшвырнуть вилку, чтобы случайно не воткнуть её отцу в живот. Как будто он не знает, как будто забыл, благодаря чьему отсутствию находится в этом доме! Нет, она могла понять, что Роберт уже вычеркнул Яна из своих детей — в конце концов, они трое тоже не питали к нему особой нежности, — но чтобы вот так…       И Зофья вдруг предстала с совершенно иной стороны. Ещё месяц назад Рената считала жену отца обычной смазливой куклой, легкомысленной и глупой, умеющей только рисовать картинки для детских книжек и слушать собственную утробу. Однако чуть позже выяснилось, что она отлично готовит и разбирается в математике, а главное — иногда готова помогать падчерицам с домашними делами и уроками. Это слегка примирило Ренату с присутствием мачехи в доме, но ей даже не приходило в голову поинтересоваться, как она на самом деле относится к Роберту Мазуру, к его семье и их горю. Знала ли она вообще, кто такой Янек? Догадывалась ли, почему всех так потрясло его исчезновение? Может, у неё были какие-то мысли насчёт того, куда он мог пропасть? Откровенно говоря, Ренате было всё равно.       Но вот выяснился один замечательный факт: с совестью у пани Зоси всё в порядке. Гораздо лучше, чем у её мужа.       — Роберт, извинись, — вдруг произнесла она в наступившей тишине. Очень тихо и вежливо, но Рената отчётливо услышала в её голосе зловещий скрежет ножа о точильный камень. — Ты сказал ужасную вещь, так что попроси прощения у пани Юстины и у девочек. Немедленно.       Роберт скорчил удивлённую гримасу — видимо, не привык, что жена разговаривает с ним без сюсюканья и вечной сиропной улыбочки. Оглянулся на мать — та по-прежнему сидела, держась за сердце, только плотнее сжала губы, — потом искоса взглянул на дочерей. Тяжело вздохнул при виде сжатого кулака старшей и бледных, трясущихся губ младшей, процедил сквозь зубы:       — И ты туда же… Извините, что напомнил вам о том, что я тоже живой человек и хочу нормального к себе отношения, — и, демонстративно протерев жениной салфеткой расползшееся по столу клюквенное пятно, принялся за еду. При этом он так громко стучал приборами и в целом имел такой обиженный вид, что если бы не восковая бледность бабушки и не дрожащий стакан в её руке, Рената бы точно не выдержала. Ударила бы отца, или набросилась бы на него со столовым ножом, или попыталась бы задушить — такая дикая ненависть охватила всё её существо, что даже голод отступил на второй план.       Похоже, не одной Ренате вдруг подурнело — Зося, несколько секунд сидевшая с отвисшей челюстью, вдруг резко подобрала её и, всё так же придерживая руками живот, бросилась вон из кухни.       И тут бабушка наконец-то снова разомкнула губы.       — Ну ты и сволочь, — произнесла она всё тем же глухим шёпотом, в котором, однако, не осталось ни грамма былой театральности. Рената вздрогнула: пани Юстина Мазур никогда не жаловала ругательств, и слышать от неё такое грубое слово было непривычно и тревожно. — Как тебе вообще хватило совести явиться в наш дом и говорить такое?!       Роберт не ответил, только стал громче скрежетать вилкой и ножом по тарелке — так, что даже Рената невольно сморщилась, хотя и считала себя привыкшей к самым разным гадким звукам. Нужно было что-то делать, принимать какие-то меры, но как сделать так, чтобы это никому больше не навредило? Как не поддаться на провокацию? Как совладать с этой тупой, разрушительной яростью?       В поисках ответа она зачем-то взглянула в окно — туда, где пять минут назад мерцал в отражении огонёк свечи. Сейчас его там, конечно, не было: должно быть, в пылу скандала кто-то нечаянно или нарочно затушил пламя, — но Ренате показалось, что на его месте всё-таки что-то светится. Как будто месяц, но ведь он не мог так далеко продвинуться по небу за такое короткое время!       Рената прищурилась — без очков так далеко было видно плоховато, — но выяснить ничего не успела: Беата вдруг сорвалась с места и, оттолкнув вернувшуюся Зосю, бросилась прочь.       Теперь можно было не стесняться младшей сестры. И Рената заговорила так быстро и так зло, что вздрогнули все, даже Роберт.       — Вы тут все с ума посходили?! — прошипела она, метнув сердитый взгляд в сторону мачехи: мол, закрой дверь, лучше всего с той стороны. Та послушалась, однако всё же вошла и потихоньку уселась за стол. — Какой покойник? Какая совесть? Вы вообще нормальные — такой скандал при ребёнке закатывать?! Теперь ей ещё недели две кошмары будут сниться, спасибо тебе за это! — последнюю фразу, обращённую к отцу, она почти прорычала, но тот и бровью не повёл, только вдохнул, как будто собирался возразить.       — Молчи, — прошептала Зося и кулаком прижала ладонь мужа к столу. — Рената права. Простите нас, пани Юстина. Мы подумали, что новость о внуке хоть немного вас порадует, но кто ж знал, что так повернётся… Ян… Роберт мне ничего о нём не рассказывал. Какой он?       Всё-таки дура набитая, с сожалением подумала Рената. Чтобы Роберт да что-нибудь рассказал о брошенном сыне? Ха!       — Янек у нас замечательный, — вздохнула бабушка. — Мало я встречала в жизни таких людей, как он… Мы все его любим больше жизни. И будем ждать, сколько понадобится.       Роберт фыркнул и демонстративно закатил глаза, но даже Зофья предпочла это проигнорировать. А Ренате вдруг стало противно, что он сидит за накрытым ею столом, ест приготовленную бабушкой еду, носит одну с ними фамилию; а от того факта, что Роберт, как и почти все Мазуры, был сильно близорук и носил контактные линзы той же фирмы, что и Ян, её почти затошнило. Пришлось смалодушничать и выбежать из-за стола, отговорившись поисками Беаты.       Нет, Рената и правда собиралась найти и успокоить сестру — той ведь сейчас наверняка ещё хуже, — но главная причина побега всё-таки была внутри неё. Наверное, поэтому ей стало легче, когда она, хлопнув дверью и в несколько шагов перебежав гостиную, оказалась в прихожей. Здесь было холоднее, чем в комнатах, пахло деревом и осенней сыростью и дышалось гораздо свободнее.       Рената постояла пару минут, медленно вдыхая и выдыхая, а затем накинула старое пальто, подхватила сестрину курточку и тихонько выскользнула во двор.       Беата сидела прямо на чердачной лестнице — маленькая, скрюченная, дрожащая в тонкой домашней кофточке — и так громко клацала зубами, что Ренате тоже стало зябко.       Она не плакала, нет — это было вообще не в её духе. До исчезновения брата она, кажется, за полгода не проронила ни слезы. Но Рената знала, насколько ей тяжело сидеть в тёплом доме, когда Янек бродит где-то во мраке, мёрзнет, болеет, голодает, а то и вовсе ранен и истекает кровью. Первое время она сама долго грызла себя за то, что не участвует в поисках: майор Вилюш отослал её сразу же. Вы, сказал, девушка решительная и умная, но толку от вас с вашим здоровьем в полях будет мало. Так что оставайтесь лучше дома и присмотрите за сестрицей и бабушкой.       И она послушалась, потому что он был прав. Кроме того, Янека спасала целая толпа народу, а кто спасёт Беату и Юстину? кто вытащит их из душного мрака отчаяния? Никто, кроме Ренаты.       Как и раньше, Беата не пошевелилась, услышав шаги сестры, и не подняла головы, когда та накинула куртку ей на плечи. Только поспешно спрятала руки в рукава и заговорила первая:       — Пятёрка мечей. Вот что это было — скандал, вероломство, удар ниже пояса… Всё как по учебнику! А я-то зацепилась за Луну, думала, что всё произойдёт ближе к ночи. Вот же дура…       Рената в ответ только вздохнула. Карточные предсказания — это, конечно, чушь, но ведь никто не отменял предчувствий, интуиции, да хоть банальной наблюдательности. Беата знала, что назревает в доме, очевидно знала. И всё равно пошла за ней — милая, послушная Беата… Господи, какой же стыд.       С другой стороны, хорошо, что произошёл всего лишь скандал за ужином, а не что-то более дикое и страшное. Хотя Ренату до сих пор поколачивало от ярости.       — Завтра же с ним поговорю, — сказала она, чтобы хоть как-то заполнить тишину. — Скажу, чтобы убирался отсюда к чёртовой матери. Видеть его больше не могу.       — Зосю жалко, — вдруг заметила Беата. — Она вроде ничего. Только испуганная какая-то всё время… Это из-за ребёнка, да?       — Да. — Рената не лукавила. Правда, она считала, что Зося ещё и с выбором отца для своего младенца слегка промахнулась, но Беате знать об этом было необязательно. — Беременные часто боятся всего на свете. А тут она ещё и к нам попала… У нас сейчас грустный дом. Грустный и тревожный.       — Грустный и тревожный… — повторила Беата без всякого выражения, эхом. Смотрела она куда-то вниз, но вдруг подняла голову — и отшатнулась, чуть не свалившись кубарем с лестницы. Рената едва успела поймать её за локоть.       — Бета?       — Реня, он… он у тебя в глазах! — Беата дёрнула головой, закрывая лицо волосами. — Не смотри на него, отвернись!       Рената охнула, кое-как сгребла сестру в охапку, стараясь, чтобы та не видела её лица. Чего Беата так испугалась, она поняла не сразу, но спрашивать уже не было смысла. Месяц, желтолицый красавец месяц снова висел прямо над ними — гораздо выше, чем было бы видно из кухонного окна. Или, может быть, тогда, в кухне он ей только привиделся?..       Чёртовы карты. Нет, всё же тут Янек был неправ — вся эта мистика далеко не безобидна. Надо будет с Беатой серьёзно поговорить… но, конечно же, не сейчас. Сейчас сёстры сидели в обнимку на холодных ступеньках чердачной лестницы; младшая тряслась крупной дрожью, а старшая шептала какую-то ласковую успокаивающую ерунду: всё хорошо, я рядом, месяц не причинит тебе вреда. В собственные слова верилось с трудом, но вскоре Беата затихла, успокоилась, перестала дрожать. Рената в последний раз погладила её по голове.       — Совсем темно в саду, — как бы невзначай произнесла она. — Пойдём в кладовку, посмотрим, какие там есть фонарики? Можно будет поставить вдоль дорожки, чтобы не спотыкаться…       — Прямо сейчас? На ночь глядя?       — Утром же забудем. Пойдём, займёмся делом — будет не так погано на душе… Заодно и согреемся. А потом пойдём к Янеку и будем смотреть кино до поздней ночи. Думаю, он не будет возражать, если мы залезем в его тайник с чипсами.       Этот аргумент на Беату подействовал, и сёстры тут же отправились в кладовую, где хранились рождественские украшения, старые декорации для домашнего театра, складные столы и стулья, пледы и подушки к ним и прочий сезонный хлам. Нашлись и фонарики — правда, только в руках у огромных безобразных садовых гномов. Беата в детстве боялась их до истерики, так что на долгие годы они оказались похоронены под завалами.       Однако сейчас она решительно взяла в охапку пластиковое чудовище и с какой-то обречённой рассудительностью произнесла:       — Ничего, пусть пока постоят. Потом съездим в город, выберем что-нибудь другое. Свет же важнее, правда?       Всего гномов было семь, как в сказке, и Рената решила расположить их по три с каждой стороны дорожки и ещё одного поставить у самой калитки. На весь путь света их фонариков, конечно, не хватало, но выбирать особо не приходилось. И они с Беатой потащили уродцев одного за другим на крыльцо.       Сад у Мазуров был обширный, а руки у сестёр — слишком маленькие, чтобы унести за раз больше одного гнома, поэтому им пришлось изрядно повозиться, чтобы установить их на равном расстоянии. Кроме того, Беата постоянно отвлекалась: засматривалась на небо, на освещённое чердачное оконце, на золотистые огоньки в яблонях — и всё время норовила подбежать к забору и заглянуть куда-то за него: вглубь сорняковых пустошей, по осени уже ссохшихся и посеревших, на куцую осиновую рощицу. И вот это было уже совсем странно. Беата знала эти пустыри как свои пять пальцев, что в них может быть интересного?       — Ты что там увидела? — крикнула Рената, вынося последнего гнома. Он был назначен на пост у калитки, и сейчас она рассчитывала наконец-то понять, что происходит с её сестрой. Может, всё-таки стоило показать её психологу, как советовала учительница? Только галлюцинаций им сейчас не хватало!       — Кто-то идёт к нам! — отозвалась Беата, отчаянно размахивая руками. На мгновение блеснули неоновые вставки на рукавах её курточки — и тут же снова исчезли в темноте. — Реня, там правда кто-то есть! Беги сюда быстрее!       И Рената побежала, всё так же обнимая садового гнома. В конце концов, даже если сестра бредит, в этом стоит хотя бы убедиться.       Но убедилась она, добежав до забора со своей дурацкой ношей, совсем в обратном. Кто-то действительно шёл по пустырю — вернее, почти бежал, заплетаясь в собственных ногах, то и дело падал на землю, но тут же вскакивал и, как и Беата, судорожно дёргал руками в воздухе. Без очков и в сумерках Рената не могла разглядеть, кто это — мужчина или женщина, молодой или старый, как одет, даже как сложен. То ли тощий, как вешалка для пальто, то ли просто свитер не по размеру…       Свитер?       Рената прищурилась сильнее — да, человек, уже пересёкший пустырь и остановившийся у проезжей дороги, был одет в изрядно подранный свитер, висящий на нём, как на той же вешалке. Он снова замахал руками — они почти по локоть вылезли из широких рукавов, — шарахнулся в сторону от неожиданно проехавшей машины…       Гном выскользнул из онемевших Ренатиных рук и шлёпнулся на ногу, но она даже не обратила внимания на боль. Какое там, когда начинаешь сомневаться — то ли глаза тебя подводят, то ли мозг, то ли…       — Бета, — внезапно севшим голосом произнесла она, — ты же видишь, да? Это…       — Да, — тоже хрипло отозвалась Беата и тут же завопила во всю свою лужёную глотку: — Да! Да!!! Это он! Беги же сюда, быстрее!       Даже человек на той стороне дороги вздрогнул от её крика. Заозирался испуганно, как зверёк, услышавший новый звук, но всё-таки перешёл дорогу. Только сейчас Рената заметила, что одну ногу он заметно подволакивает.       Когда он подошёл к забору, Беата уже мчалась отпирать калитку. А Рената всё стояла, не в силах ни раскрыть рта, ни сделать шаг ему навстречу, ни даже руку протянуть — а ведь он на неё смотрел, прямо в упор! И она видела его лицо. Страшно исхудавшее, покрытое грязью, с глубоко запавшими глазами и кровью, сочащейся из разбитого носа — словом, одна сплошная рана. И всё-таки Рената его узнала. Пару раз на её памяти это лицо выглядело даже хуже.       — Помоги, — прохрипел он. — Пожалуйста, помоги мне…       Тогда Рената не подумала, что она-то его узнала, а он её — нет. Только протянула руку — её тут же поймала другая рука, такая же тощая и грязная, — и они вместе пошли к уже открытой калитке, держась с разных сторон забора.       А Беата уже стремглав неслась к дому, сшибая только что поставленных гномов и продолжая вопить:       — Янек! Янек вернулся!! Бабушка, Янек вернулся домой!!!