Вышел месяц из тумана

      Подумал: «Господи, ну наконец-то. Наконец-то я среди людей, наконец-то мне помогут, боже, как же я устал». Подумал: «Но кто они? Почему я здесь? Потом разберусь…» И отключился.       Нет, помнится, мелькнула где-то на краю сознания ещё одна мысль: «Кажется, они кого-то ждут».       И вот тогда-то мозги точно дали сбой. Он точно видел какие-то лица, слышал голоса, чувствовал на теле чьи-то прикосновения, но всё сплелось в один плотный ком, из которого не получалось выцепить ни одной внятной ниточки-мысли. Последними были девочки. Две — большая и маленькая. Большая держала его за руку, ведя по тёмному двору в дом, а маленькая неслась впереди, размахивая руками, и кричала: «Янек, Янек вернулся…»       Сказал вслух:       — Но ведь я — не Янек! — и тут же понял, что сознание вернулось окончательно. Вот только зацепиться, чтобы понять, что происходит, было по-прежнему не за что. Просто он — не Янек. Или, по крайней мере, не тот Янек.       Но обитатели этого дома, очевидно, считали иначе.       Постепенно вслед за сознанием начало приходить в себя и тело. Сон сходил клочьями, ощущения наслаивались одно за другим, позволяя вовремя находить и устранять неудобства. Холодно, сквозит — натянул одеяло почти до самого носа, подобрал под него высунувшуюся ступню. Затылок упёрся во что-то твёрдое — сдвинулся пониже. Сдавил грудную клетку собственным весом и тяжело дышать — перевернулся на спину… и чуть не взвыл от резкой, как удар в солнечное сплетение, боли.       Какое-то время лежал неподвижно, осторожно вдыхая и выдыхая, прислушивался к тому, как успокаивается сердце. Под закрытыми веками ещё плыли багровые и зелёные круги. Слабо гудело в ушах. И всё гуще, всё надсаднее проступал во рту непонятно откуда взявшийся горьковатый кофейный привкус. Казалось, выплюнь слюну — и она окажется чёрной и липкой. Но горло пересохло, и плеваться было нечем.       Он кое-как облизнул губы, поморщился, задев какую-то ранку. Лицо тоже болело; левая скула ощутимо распухла, да и на носу была какая-то повязка. Провёл ладонью по щекам, впалым и колючим от щетины, по острому подбородку и гладкому лбу. Задел волосы — спутанные, грязные, но такие густые и длинные, каких у него точно никогда не было.       А когда наконец-то разлепил глаза и поднял к ним руку, убедился — такой бледной кожи тоже не было. И этих выпуклых, ярко-синих вен. И двух тёмных родинок на запястье, где косточка. И сама эта кость никогда не выпирала так отчётливо!       Холодея от страха и непонятного любопытства, он на всякий случай опять закрыл глаза и ощупал себя полностью: от шеи и острых, как лодка, ключиц — к плоской груди, торчащим рёбрам (они, кажется, все были на месте) впалому животу и бёдрам. Ноги проверять не стал: и так понятно, что там всё то же самое — тонкая суховатая кожа и кости, кости, кости… Когда же он всё-таки успел так исхудать? И точно ли это его тело? Точно ли он сам вырвался из плена (и кому, чёрт возьми, понадобилось его пленить?!) и прибежал сюда? Или это уже кто-то другой?       «Янек, — вновь мелькнуло в голове. — Янек… Ян. Вот кто пришёл сюда. Но кто же ты такой, Янек?»       И тут же пришёл ответ — безжалостная насмешка, явно откуда-то извне: «Теперь это ты».       В самом деле, было ясно как день: его приняли за кого-то по имени Ян, который должен был вернуться домой. Но кто он был? Что с ним случилось, почему маленькая девочка так отчаянно пыталась кому-то сообщить, что он — то есть Янек — снова с ними? И её сестра, хоть и не произнесла ни слова, пока они не оказались в доме, тоже казалась скорее радостной, чем испуганной…       А ведь я совсем не боюсь, что здесь мне причинят вред, вдруг подумал он. Но почему? Нет сил на страх? Или просто какая-то обречённая уверенность, что хуже уже не будет?       — Как всё сложно, — опять вслух пробормотал он и попытался тряхнуть головой, приводя мысли в порядок.       Лучше бы он этого не делал! Затылок, шею, лопатки — всё пронзила такая боль, что даже воздух застрял в лёгких, а верхнюю часть туловища как будто парализовало. Куда там какому-то уколу в ребро…       Мучился так не больше минуты. Потом не выдержал — осторожно поднял руки и наугад нажал на какой-то позвонок, одновременно поворачивая голову в сторону: авось сам себе хуже не сделает! И правда — на глазах от страха и облегчения выступили слёзы, но дыхание освободилось, а самое главное — получилось подвигать шеей. Медленно, плавно и не безболезненно, но всё-таки получилось!       Быть может, и встать получится?       С трудом, помогая себе руками, он сел на постели, отбросил одеяла — их было два, одно поверх другого — и медленно спустил ноги на холодный пол. В спину неприятно дуло, по-видимому, из окна; мышцы ныли и дрожали, как после долгой пробежки. А вот голова не кружилась — только фантомный кофе во рту становился всё крепче и горче. Хотелось пить. А ещё одеться: если лежать под двумя одеялами в одном белье было тепло и уютно, то сидеть на сквозняке — уже не очень. Но чтобы найти воду или одежду, нужно было открыть глаза.       Хоть что-то оставалось таким, как было: все предметы в комнате расплывались в привычной, почти уютной близорукой дымке. Бутылку с водой так, конечно, было не разглядеть, а вот стены, потолок — низкий и покатый, как на каком-то старом чердаке, — окно и кое-какую мебель — вполне. Кроме кровати, в комнатке стояли крошечная тумбочка, деревянная этажерка, забитая коробками и корзинками, и маленький стол со стулом в углу. Всё было старое, потёртое, явно перекочевавшее откуда-то ещё. Впрочем, комнатушка вовсе не казалась убогой или необжитой — наоборот, с каждой минутой всё яснее ощущалось присутствие хозяина. Очевидно, того самого загадочного Янека.       Рыться в его вещах было бы очень неловко. Но, к счастью, и не пришлось: одежда нашлась прямо в изножье кровати. Чистая, выглаженная, едва заметно пахнущая мылом, какими-то травами и вездесущим кофе. Явно не та, в которой он прибежал сюда.       Оделся как мог быстро, то и дело вздрагивая от холода. Затянул потуже пояс на спортивных штанах, кое-как приноровился к колючему свитеру, нещадно кусавшемуся даже сквозь футболку, и не успел оглянуться ещё раз на предмет стакана воды, как вдруг услышал шаги.       Первой мыслью было: где бы спрятаться? Под кровать? Но пол такой холодный, а он ещё с трудом держится на ногах… Потом дошло, что все в этом доме наверняка уже знают о его присутствии, а потому прятаться бессмысленно. Но как сказать им, что он — не тот, за кого его принимают?.. Так и простоял в раздумьях бесконечно долгую минуту, пока не открылась дверь, и человек не вошёл в комнату.       Это была маленькая девочка. Та самая, что верещала про Янека.       Он едва успел узнать её в близоруком тумане, как вдруг обнаружил себя в горячих и цепких объятиях. Девочка зарылась лицом в его свитер, что-то бормотала, то всхлипывая, то повизгивая, как будто от радости, а он мог только стоять без движения и надеяться, что эта истерика продлится подольше и даст немного времени подумать. Но в голове, как заевшая кассета, крутилось одно: господи, во что я влип, во что я влип, господи…       Только через несколько секунд — а может быть, минут, если не часов, время вообще текло как-то странно — осознал, что дверь девочка так и не закрыла, и в комнате от этого такой сквозняк, что если срочно не принять меры, то скоро он замёрзнет насмерть. Или хотя бы отморозит ноги до гангрены.       — Эй, — окликнул он, высвобождая руки из железного детского хвата, — можно я дверь закрою? Холодно же!       Девочка сразу замолчала. Объятий не расцепила — только отняла от свитера мокрое, раскрасневшееся от слёз лицо, поглядела ошалевшими глазами — и вдруг сама ринулась к двери, захлопнув её с такой силой, что задрожала вся мебель.       — Прости, — пробормотала она, снимая ботинки у порога. — Я… я просто так обрадовалась, что ты проснулся, не сообразила… Ох, Янек!       И снова бросилась обниматься, но на этот раз он успел вовремя поднять руки.       Так значит, всё это по правде. Значит, он теперь Янек, кем бы тот ни был. И как-то с этим придётся жить.       Странный озноб вдруг охватил всё тело — как будто ведро ледяной воды вылили за шиворот и тут же выставили на мороз. Что всё-таки здесь происходит, почему эта девочка и те, другие, так уверены в нём? Они ведь любили этого Янека, иначе не стали бы так суетиться из-за его возвращения. Но кто он был? Что с ним случилось? От этих вопросов неприятно засосало в желудке и почему-то снова остро заболела шея. Пришлось медленно опустить голову, потом осторожно повернуть её чуть вбок — стало легче.       — Слушай, — отчего-то севшим голосом произнёс он. — Что вообще со мной было? Почему я здесь?       Девочка быстро подняла голову. Лицо у неё оставалось красным, но слёзы, похоже, высохли, а глаза как будто расширились ещё сильнее.       — А ты не помнишь? — спросила она. — Ты пришёл ночью с пятницы на субботу. Весь грязный и в крови, но кости целые. Ничего не соображал, ничего почти не говорил, но ночевать внизу отказался — сразу пошёл сюда… И два дня проспал — нет, два с половиной. Сегодня понедельник.       Она помолчала и добавила:       — Знаешь, тебя весь город с собаками искал. Майор Вилюш к нам чуть ли не каждый день бегал отчитываться, но отчёты у него всегда были… Здесь его нет, и там его нет, и тут всех опросили — никто ничего! — она громко фыркнула, сморщив нос. — А я каждый день проводила обряды, чтобы вернуть тебя домой. И вот… ты здесь. Как и должно быть. Но где же ты всё это время пропадал?       Самому бы знать! Попытался вспомнить: вот он в доме, вот большая девочка ведёт его по саду, вот он бежит через дорогу, через пустырь, по осиновой рощице, и ему так холодно, так страшно, и надо бежать ещё быстрее, но быстрее уже невозможно… И месяц всё время наблюдает за ним сквозь голые ветки, ни на секунду не выпускает из виду, и от него не скрыться… Господи, какой ещё месяц?! Почему он вообще его помнит?!       Говорить всё это, конечно, не стал. Спросил:       — Мы — это кто?       — Как кто? — удивилась девочка. — Я, Рената, бабушка, отец с Зосей… Даже дед почуял неладное, когда ты пришёл!       — Ага… — Он выбрался из её ослабшей хватки, на нетвёрдых ногах дошёл до кровати. Сейчас она казалась крошечным безопасным островком во всём этом море неизвестности: ляг, накройся одеялом с головой — и всё это кончится, забудется, как страшный сон, и он обязательно проснётся дома, в своей постели.       «А где твой дом?» — спросил тот же насмешливый голос, что впервые объяснил, кто такой Янек.       — Ничего не понимаю, — пробормотал вслух. Схватился за деревянный столбик в изножье и рухнул, как подкошенный, зажмурил глаза, закрыл их руками, но не потерял сознание, не смог. Хрустнула какая-то кость, но он даже не услышал — так громко стучало сердце. Только боль и холод напоминали, что у него всё ещё есть тело. Странное тело, чужое тело — тело Янека.       Девочка подошла, села рядом — матрас слегка прогнулся под её весом, — снова обняла его. Не так пылко, как две минуты назад, а осторожно, будто опасалась сделать больно. Или боялась, что кинется.       — У тебя амнезия, да? Ты… всё забыл? И меня тоже? И себя?       На всякий случай кивнул, не отнимая рук от лица. Пугать ребёнка не хотелось, объяснять ей что-либо — тем более.       — Я Беата, — тихо произнесла девочка, прижимаясь ещё ближе. — А ты Янек. То есть Ян Мазур, мой брат. Ты у себя дома.       Только теперь решился взглянуть на девочку повнимательнее. Несмотря на высокий рост — стоя она почти доставала макушкой до его плеча, — на вид ей нельзя было дать больше двенадцати или тринадцати лет. Она была худенькая, угловатая, вся какая-то взъерошенная, но всё-таки хорошенькая, как с открытки. Такой грустный оленёнок с тоненькими бледными пальцами, дрожащими пушистыми ресницами и чёрными локонами до поясницы. Вот только на открытку вряд ли бы поместили портрет девочки, опухшей от слёз и с красным носом. А этой они странным образом шли.       Значит, младшая сестрёнка. Беата, надо запомнить.       — Всё хорошо, — добавила она ласково, будто обращалась к умирающему или к опасному психу. — Ты обязательно всё вспомнишь — и себя, и нас… Мы тебе поможем. Я тебе помогу.       Он кивнул ещё раз, хотя «вспомнить» было здесь явно не самым подходящим словом. Вспомнив себя, он мог оказаться кем угодно, только не Яном Мазуром, братом грустной девочки Беаты. А Яна, раз уж ему досталось его тело, нужно было лепить заново. Вжиться в его шкуру, как актёры вживаются в роль, только гораздо глубже. Нужно было стать Яном — хотя бы на первое время.       — Спасибо, — вздохнул он и, помолчав, спросил о первом, что пришло в голову. — Скажи, Ян… то есть я всегда так плохо видел?       — Ну да, с детства, — ответила Беата, не дрогнув лицом. — У нас в семье все близорукие. Кроме меня.       — Тогда где здесь могут быть мои очки?       Беата нахмурилась, поскребла в затылке.       — Ты уже лет пять как перешёл на линзы, — сообщила она, доставая с этажерки какую-то коробку. — Не знаю, сохранились ли очки… О, вот они!       Очки были, пожалуй, слишком слабые, но всё-таки в них было видно гораздо больше, чем без. Удалось разглядеть какие-то ветки в окне, плакаты незнакомых групп на одном из скатов крыши, картонную модель самолёта, подвешенную к потолочной балке, батареи маленьких фотографий над столом, а на самом столе — вот удача-то! — маленькую пластиковую бутылку с водой.       Подумал: стоит ли спросить разрешения напиться? — но решил, что, раз уж он теперь Ян, странно так вести себя в собственном доме. Шатаясь, дошёл до стола, открыл крышку — она снялась труднее, чем ожидал — и жадно припал к горлышку. Вода оказалась дико холодная и к тому же газированная, пить её было больно и горько, но всё-таки он выдул почти половину — пока не исчез фантомный кофе во рту.       Объяснил Беате, всё это время сосредоточенно буравившей взглядом его спину:       — Горло пересохло, — и украдкой выдохнул, когда та, слабо улыбнувшись, отвела глаза.       Всё-таки странная девочка, подумал он. Странный голос: вроде и не громкий, и то и дело начинает звенеть от слёз, а всё равно, стоит ей открыть рот, в окне начинает дребезжать стекло. И странные слова она этим голосом произносит. И одета странно: юбка ниже колена, чёрная кофта с вышитым мотыльком и блестящими звёздами, из-под воротника выглядывает старомодный кружевной воротничок… Беата, с её бледным неулыбчивым лицом и кругами под глазами, в этом наряде выглядела то ли монашкой, то ли молодой ведьмой.       Впрочем, само лицо на поверку оказалось ещё страннее. Не так, ох, не так должны смотреть маленькие девочки на старших братьев, вернувшихся после долгой отлучки… Тревога, печаль, даже какая-то затравленная усталость — это всё понятно, но у Беаты ещё было что-то иное. Что-то мимолётное, ускользающее при любой попытке рассмотреть и обозначить, однако никак не дающее о себе забыть. Как тень в зеркале. Как чей-то образ во сне. Как луна, лишь на мгновение выглянувшая из-за облаков.       Жутко. И совершенно неуместно на таком юном лице.       — Сколько тебе лет? — спросил он.       — Двенадцать. — Беата уже скидывала в коробку всё, что минуту назад выложила в поисках очков. — А тебе двадцать три. А Ренате — это наша средняя сестра — скоро будет двадцать.       Она помолчала и добавила:       — Я где-то читала, что при амнезии надо всё больному рассказывать о его прежней жизни. Всё, что спросит. Так память быстрее восстанавливается.       — Разумно… — он попытался улыбнуться. Всё-таки при всей своей странности новообретённая сестрёнка была славная. — Так, значит, есть ещё одна сестра? А где ва… наши родители?       — Мама уже давно умерла. А папа… Он тогда не мог о нас позаботиться, вот мы и живём с бабушкой и дедушкой. Но сейчас он здесь. Месяц назад приехал, когда ты… когда тебя уже не было.       Месяц! Целый месяц этого несчастного Янека не было дома! И ведь его, кажется, искали… Где же он всё это время был? Не растворился же в воздухе, чтобы потом его тело стало сосудом для чужой души! И где в таком случае тело, которое раньше принадлежало ему— то есть не-Яну?..       — Получается, я исчез месяц назад и только сейчас вернулся? — спросил, чтобы хоть что-то сказать. Чтобы не всплыли новые вопросы в голове. Чтобы не слышать шума ветра за окном. Чтобы, в конце концов, Беата заговорила, и бледный призрак ушёл с её лица.       — Да, — тихо сказала она и на цыпочках подошла поближе. — Ровно тридцать дней.       Прозвучало это так, будто он уже умер, но вернулся на землю, чтобы терзаниями своей беспокойной души вдоволь помучить родственников. Не очень-то приятно.       — Надо спуститься в дом, — так же тихо продолжала Беата. — Дома только бабушка, она сюда не поднимается. Надо же ей как-то объяснить, что ты… что у тебя амнезия.       — Надо, — согласился он, хотя в желудке снова неуютно похолодело. Он ведь и забыл, что в доме кроме маленькой Беаты обитают ещё другие люди, и у этих людей уже всё налажено, и ему тоже надо будет строить с ними какие-то связи… И далеко не факт, что все они поверят в его «амнезию». Может быть, даже сразу разоблачат самозванца. И что он тогда будет делать? Куда пойдёт?       Впрочем, Беата не позволила долго размышлять. Показала, где найти носки и кроссовки, быстро обулась сама, и они вышли на узкую дощатую лестницу, пристроенную сбоку к дому. Дом был большой, в два этажа, тоже деревянный; с трёх сторон его окружали голые по осени деревья. Прямо же впереди виднелась смутно знакомая дорожка, лужайка и белый заборчик, отделяющий сад от проезжей дороги и серо-бурых, мёртвых сорняковых пустырей.       — Это я, значит, оттуда пришёл? — спросил, потирая озябшие ладони. Всё-таки стоять в одном свитере было прохладно. — С пустошей?       — Ага, — отозвалась Беата и шустро сбежала по ступенькам. Он двинулся за ней, крепко держась за перила и пошатываясь от внезапной слабости. Хлипкая лестница скрипела и потрескивала, от взгляда между досками кружилась голова, но всё же он благополучно добрался до земли.       — Бабушка, наверное, сейчас на кухне, — почему-то шёпотом произнесла Беата. — Я схожу посмотрю, а ты посиди в гостиной, ладно? Всё будет хорошо.       Хорошо бы сначала узнать, что за человек эта бабушка, подумалось ему, но отступать было уже некуда. И он кивнул, и они с Беатой крадучись вошли в прихожую — просторную и тёплую, но освещённую одной только тусклой лампочкой под потолком. Здесь пахло сухим деревом и почему-то лекарствами, на длинной вешалке теснились куртки и пальто, а в глубине виднелась узкая лестница вверх.       Вдруг где-то наверху загрохотало что-то железное, и глухой надтреснутый голос заорал:       — Кур-р-рва! — и прибавил ещё несколько слов, от которых Беата вся перекосилась. Да и ему стало не по себе. Что происходит в этом семействе? Кто там такой бешеный?       — Дедушка, — вздохнула она, отвечая на немой вопрос. — Он… болеет. И, если честно, сильно не в себе. Иногда ругается на радио или в пустоту, иногда кидается вещами в стены, а бабушка его успокаивает.       Действительно, сверху послышался другой голос — более мягкий, спокойный, явно женский. Ругань тоже стала тише, а вскоре замолкла совсем, уступив место какой-то негромкой музыке, потрескивающей от помех.       — Сейчас она вроде справляется, — прибавила Беата, напряжённо вслушиваясь в звуки дома. — Но иногда бывает жарко.       Что это значит, не пояснила, и спросить он не успел: на втором этаже тихо скрипнула дверь и послышались торопливые шаги. А уже в следующую секунду на лестнице появилась высокая пожилая пани с подносом грязной посуды в руках — очевидно, бабушка Мазур.       — Бабуля! — воскликнула Беата, подтверждая его догадку. — Смотри, Янек наконец-то проснулся!       — Добрый день, — пробормотал он. — Я…       — Боже, Ян! — пани Мазур чуть не уронила свой поднос на нижние ступеньки, но тут же совладала с собой и подошла хоть и стремительно, но достаточно размеренно, чтобы он успел отступить. Должно быть, она хотела обнять новообретённого внука или хотя бы прикоснуться, но, наткнувшись на его выражение лица, передумала. — Да на тебе лица нет! Зачем ты встал?       — Устал лежать, — честно ответил он. — Беата сказала, я двое суток проспал.       — Так и есть. Но хватит стоять на пороге, идём на кухню. — Пани Мазур слегка качнула головой, встретилась глазами с Беатой — та распахнула боковую дверь и тут же за ней исчезла. Пани Мазур вошла следом, а вот он спешить не стал.       Ещё с порога он заметил зеркало — и втайне порадовался, что оно висит чуть в стороне от входа. Не хотелось вот так сразу заглядывать Янеку в лицо. Хотя когда-нибудь это всё же придётся сделать, так почему не сейчас?..       К зеркалу подошёл, оставив между ресницами только маленькую щёлочку, чтобы не споткнуться. Потрогал холодное стекло, провёл пальцем по завитушке на раме, мысленно обругал себя за слюнтяйство — и наконец открыл глаза.       Первым делом подумалось: не зря Янек перешёл на линзы. Его лицу — скуластому, бледному, встревоженному, сплошь покрытому мелкими царапинами и ссадинами — очки категорически не шли. Но даже в этих уродливых железных очочках, даже с немытой чёлкой, разбитым носом, чёрными кругами под ошалело блестящими глазами и клочьями неопрятной щетины на щеках Янек был чертовски, прямо-таки завораживающе красивый. Настолько, что в первую секунду перехватило дыхание, и вторая мысль: «А ведь я его уже где-то видел!» — пришла в голову далеко не сразу.       «Где-то видел, где-то видел… — передразнил всё тот же насмешливый голосок изнутри. — Это твоё лицо, тупица! Где ж это ты мог его видеть?»       Попробовал возразить: нет, мол, не моё, а Яна Мазура, — но тут из-за спины донёсся звонкий оклик:       — Янек! — и он тут же, вздрогнув, обернулся. Крыть было нечем.       Беата стояла в дверном проёме, переминаясь с ноги на ногу и покусывая губы. Вид у неё был такой, будто она застала брата за чем-то неприличным. Конечно, вряд ли Янек раньше проводил часы у зеркала, но сейчас-то, чёрт возьми, какая разница? У него амнезия, он и имя-то своё вспомнил только потому, что кругом все твердили: Янек да Янек… Надо же хоть как-то восстанавливать связь себя с собой!       Ну, или хотя бы делать вид.       И как же всё-таки похожи Янек и Беата! Он, конечно, не мог поручиться за всех братьев и сестёр, но, взглянув ещё раз в зеркало, засомневался: а точно ли он — не Ян? Быть может, глаза и тело ему не врут?       — Ты чего тут застыл? — спросила Беата то ли сердито, то ли испуганно. — Пойдём скорее, бабушка ждёт! — И, схватив его за руку, чуть ли не волоком потащила вглубь дома.       Янек в зеркале озадаченно скривился напоследок.       В несколько шагов они с Беатой пересекли гостиную — он заметил только камин и целую галерею фотографий на стенах — и оказались на кухне.       Сначала подумал, что это столовая — настолько там было просторно, да и в самом центре комнаты стоял мощный обеденный стол с парой высоких свечей, окружённый тяжёлыми деревянными стульями. Но уже через пару секунд разглядел и холодильник, и раковину, и плиту, источавшую какой-то густой, невозможно соблазнительный аромат — и, конечно, саму пани Мазур. Она сидела на стуле, придвинутом к плите, и медленно цедила воду из высокого бокала; розовый клетчатый фартук на ней смотрелся так же нелепо, как очки на Янеке.       — Почти готово, — сообщила она, завидев внуков, и кивнула на плиту. — Ещё минут десять и будем обедать. Бета, накрывай пока на стол. А ты, Янек, сядь и отдыхай. Роберт сказал, что ты не сильно пострадал, но всё же лучше тебе пока не напрягаться. Неизвестно, какие осложнения могут пойти после такого потрясения…       Он послушно опустился на стул, выбрав тот, что стоял от пани Мазур подальше.       — Роберт?       — Это наш отец, — объяснила Беата, ловко расставляя на столе аккуратные белые миски. — Он врач… был когда-то. Теперь только статьи в медицинские журналы пишет.       — Да, — пани Мазур вздохнула так тяжело, как будто этот Роберт не просто сменил профессию, а как минимум предал родину. — Но тебя уже осматривал. Знания-то остались, а ты всё же ему не чужой…       Беата тихонько фыркнула. На миг её лицо исказилось какой-то совсем уж странной гримасой, но тут же разгладилось и приняло обычное испуганно-печальное выражение. Пани Мазур укоризненно покачала головой, но ничего не сказала. Вместо этого она вдруг поднялась и торопливо вышла в гостиную, прикрыв за собой дверь.       Аромат, исходивший от кастрюли, тем временем усилился и стал густым, маслянисто-пряным, почти осязаемым. Наверняка там готовилось что-то такое тёплое и сытное, как бывает только в родном доме… Он сглотнул, забыв на минуту, что дом-то ему и не родной вовсе, и тут же поморщился: желудок напомнил о себе мучительным спазмом.       — Да, да, — вдруг донёсся из гостиной голос пани Мазур, а секундой позже объявилась и она сама — в очках и с телефоном у уха. — Да, это будет удобно… Всего доброго, ждём вас.       — Кого мы там ждём? — мрачно поинтересовалась Беата, едва только бабушка положила трубку.       — Полицию. — Пани Мазур зачерпнула половником из кастрюли и, чуть подув, попробовала. — Майор Вилюш приедет через пятнадцать минут. Янек, прости, что сразу не предупредила, но ты же теперь, получается, потерпевший, ему надо с тобой поговорить…       — С чего это он потерпевший? — звонко и зло возразила Беата и вытащила прядь волос прямо из-под ножа, которым крошила зелень. — Он же сам нашёлся! Пани Мазур развела руками:       — Говорят, так надо. Формальность.       — Форма-а-альность… А ничего, что Янеку всё ещё может быть плохо? Что, если у него с головой не всё в порядке?       Лицо у неё вдруг стало таким злым, что невольно промелькнула мысль: не хотелось бы встретить эту девочку в тёмном переулке! Тем более что нож она так и не положила…       — Бета, прекрати, — усталым голосом попросила пани Мазур. К счастью, она в это время как раз снимала кастрюлю с огня и на «внука» не смотрела, так что он оскалил зубы и украдкой показал Беате кулак. Зачем, ну вот зачем было всё выпаливать прямо в лоб?!       Однако полиция и правда была некстати. Что этот майор будет спрашивать? Что ему отвечать? Для пропавшего без вести он знал возмутительно мало о своём исчезновении. Для Янека Мазура — о себе и своей семье. А для человека с амнезией он удивительно точно попал в дом, где его как раз ждали. Раскусит ли опытный полицейский такой грубый обман? В два счёта.       Но что же тогда делать?       И тут паскудный голос в голове предложил неожиданно дельное: «Строй из себя больного!»       Идея была подленькая, но всё же он решил попробовать. Страдальчески поморщился, схватился за лоб, коротко и глухо застонал… Беата и пани Мазур, всё это время спорившие вполголоса за его спиной, осеклись на полуслове.       Какие у них были встревоженные лица! Как стыдно было их обманывать!       — Извините, — пробормотал он, — голова вдруг разболелась. Я… наверное, я и правда не в порядке. Даже не знаю, что скажу полиции…       — Конечно, не представляешь! — Беата взмахнула ножом, да так широко, что и он, и пани Мазур невольно шарахнулись в стороны. — Бабуль, я тебе уже минут пять пытаюсь сказать: у Янека проблемы. Он не помнит ни нас, ни себя, ни что с ним произошло. Амнезия, вот!       Пани Мазур страдальчески выдохнула и опустилась на стул.       — О боже… Ян, это правда? Совсем ничего не помнишь?       Он помотал опущенной головой.       — Вот только амнезии нам и не хватало… Что ж. Спросим завтра у Роберта, откуда она берётся и как её лечить… А пан Вилюш всё равно уже едет, так пусть хоть своими глазами увидит, что ты и правда вернулся.       Кивнул, не сдержав вздоха облегчения. Смотреть — это сколько угодно. Вряд ли этот полицейский увидит больше, чем родная сестра или бабушка.       — А пока давайте пообедаем, — предложила пани Мазур, мягко отбирая у Беаты нож. — Ян, будь добр, дай свою тарелку.       На обед оказался суп — густой, вязкий, аппетитно-золотистый, с плавающими сверху кусочками жареных грибов. При виде его желудок опять болезненно заурчал, и он схватился было за ложку, но тут же гигантским усилием воли положил её обратно. Кто знает, как в этой семье принято? А как обычно делал Янек? Нет, проще уж дождаться остальных.       Те, однако, будто бы и не торопились пообедать. Пани Мазур наполняла тарелки медленно и аккуратно, ни разу не запачкав краёв; Беата успела высыпать порубленную зелень в маленькую плошку, нарезать хлеб, разложить его на деревянной доске и даже прибрать за собой столешницу. И только когда стол был полностью сервирован, обе заняли свои места и громко выдохнули. — Благослови нас, Господи, и эти дары Твои… — негромко, но с чувством заговорила пани Мазур, сложив руки и глядя прямо перед собой.       Вот это была новость. Чего-чего, а молитв перед обедом в этой семье он точно не ожидал! Ни одной религиозной картинки на стене, ни одного упоминания Бога, кроме дежурных восклицаний… И мозг, естественно, отказался подбрасывать нужные слова. Он бы, наверное, провалился сквозь пол от стыда, но, к счастью, Беата тоже не молилась. Мало того — она ухмыльнулась и, подмигнув ему, украдкой стянула с доски самый аппетитный кусочек хлеба!       Он, конечно, подмигнул ей в ответ: не стоило пренебрегать доверием девочки, сразу принявшей его дурацкую легенду. Но на сердце всё же было неспокойно: если все Мазуры такие разные, за кем ему повторять, чтобы сойти за своего?       Обедали молча. Беата шумно стучала ложкой по тарелке и хрустела хлебной корочкой, то и дело вытаскивая из супа лезущие в лицо волосы. Пани Мазур, глядя на это безобразие, страдальчески морщилась и вздыхала, будто готовясь сделать внучке замечание, но всегда передумывала. Он же проглотил несколько ложек, чувствуя даже не вкус, а мягкое жирное тепло, льющееся в желудок; а когда первый голод чуть поутих, на его место пришёл тяжёлый липкий страх. Еда от этого страха комьями застревала в горле и рвалась наружу, а ему казалось, что так она показывает, что приготовлена не для него — чужака и самозванца…       Очень хотелось вежливо поблагодарить пани Мазур и выйти вон, не съев даже половины порции, но такой плохой аппетит точно бы привлёк ненужное внимание. Поэтому он, давясь каждой ложкой, съел почти две трети порции, вслед за Беатой понёс тарелку в посудомойку… и чуть не уронил её на полпути, оглушённый резким гудком, донёсшимся снаружи. — А вот и пан Вилюш, — объявила пани Мазур с нескрываемым облегчением. — Пойду встречу… Ян, иди в гостиную, там поговорите. А ты, Бета, собирайся, у тебя полчаса до автобуса!       Беата, однако, и не подумала никуда идти. Едва пани Мазур вышла из гостиной, она плюхнулась на диван, похлопала рядом с собой, приглашая и его присесть, и заявила:       — Полчаса — это много. Вряд ли пан Вилюш с тобой столько проговорит, так что я всё успею: и вас послушать, и на репетицию.       — А бабушка тебя не выгонит?       — Не, не выгонит! — Беата хихикнула, но в сочетании с её мрачным взглядом получилась скорее горькая усмешка. — При посторонних она нас не воспитывает… Ну, разве что Ренату иногда. Но её и воспитывать-то особо не надо, она и так правильная.       Хотел спросить: а Янека, взрослого парня, воспитывать надо? — но вовремя прикусил язык. Мазуры вряд ли были обычной семьёй, но ведь и для них должно быть что-то само собой разумеющееся! Для них — и для Янека.       Больше Беата ничего не говорила. С минуту посидели молча: она уткнулась в телефон, он разглядывал фотографии на стенах — почти все были старые, чёрно-белые, изображающие каких-то нарядных и манерных дам. Приглядевшись, понял, что дама везде одна и та же, но спросить не успел: в прихожей со скрипом отворилась дверь и послышались два оживлённых голоса.       Он рефлекторно поднялся на ноги — и вовремя. В ту же секунду в гостиной появилась пани Мазур, закутанная в шерстяную шаль, а за ней — крупный седеющий мужчина с какой-то папкой под мышкой. Догадаться, кто это, было нетрудно, несмотря на обычный пиджак с галстуком. Очевидно, тот самый полицейский, которого все ждали, как там его…       — Располагайтесь, пан Витольд, — сказала гостю пани Мазур и первая села в кресло-качалку. — Спасибо, что приехали, мы все очень рады вас видеть… Но, боюсь, вряд ли от беседы с Яном полиции будет много толка.       Беата торжествующе хмыкнула из своего угла. Бабушка бросила на неё укоризненный взгляд, но ничего не сказала.       — Это ещё почему? — поинтересовался гость, озираясь в поисках удобного местечка. — Здравствуй, Беата. Ян… — он протянул руку, и её пришлось пожать. Рука была крепкая, мозолистая и тёплая; своя рядом с ней казалась ещё более бледной и хилой.       — Очень рад снова видеть тебя здесь, — улыбнулся полицейский, внимательно разглядывая его из-под очков. — Выглядишь так себе, но это ничего. Пару дней дома отлежишься и снова будешь как новенький, а?       — Эм… Спасибо… — он кое-как улыбнулся в ответ и с ужасом осознал: фамилия гостя напрочь вылетела из памяти. А ведь пани Мазур называла её буквально пару минут назад… Он покосился на Беату и попытался подмигнуть. Ну же, сестричка, помоги! Напомни, как его зовут!       И Беата услышала этот немой зов.       — Сомневаюсь, — мрачно протянула она. — Вы зря потратили время, пан Вилюш: ничего вам Янек не скажет. У него проблемы с головой… точнее, с памятью.       — Бета! — страдальчески воскликнула пани Мазур, но гость показал ей какой-то успокаивающий жест и, ловко передвинув тяжёлое кресло, наконец уселся — прямиком напротив дивана.       — Спокойно, пани Юстина. Итак… — он выложил на кофейный столик свою папку, блокнот с ручкой и телефон. — Стало быть, у Яна проблемы с памятью? Амнезия?       — Ну… да. — Они с Беатой кивнули, не сговариваясь.       — А отчего бывает амнезия, вы знаете?       — Я знаю, — ответила Беата. — От сильного нервного потрясения или от удара головой. У Янека вполне могло быть и то и другое…       — Правильно. Вот только если человек сильно ударяется головой, то память он теряет сразу всю. Не только имя своё забывает, но и все остальные слова, и как вести себя в обществе, и часто даже как ходить на двух ногах… короче, откатывается в состояние большого младенца. Этого мы в случае Яна, к счастью, не видим.       Тут и он не смог удержаться от нервного смешка. Да уж, к счастью… Не хватало ещё остаться лежать овощем в лесу и ходить под себя!       — Но! — пан Вилюш многозначительно поднял палец. — Это не значит, что травм головы не было совсем. Настоятельно вам советую положить Яна в больницу на обследование. Да и для полиции это было бы неплохо, всё равно для протокола нужно освидетельствование…       — Это может подождать хотя бы до завтра? — спросила пани Мазур. — Ян не поедет один, а ни Роберта, ни Ренаты до вечера не будет…       Пан Вилюш, кажется, заколебался.       — Хм… Нежелательно, конечно, но… Да, до завтра точно потерпит.       — Тогда я поговорю с Робертом, — кивнула пани Мазур. Беата опять хмыкнула, громче и сердитее прежнего, но бабушка в ответ только вздохнула.       — Хорошо. — Пан Вилюш открыл блокнот и что-то в нём черкнул. — Продолжим про амнезию. С нервными потрясениями всё… сложнее. Хорошая новость: насколько я знаю, при таком раскладе память обычно восстанавливается. Плохая: психическая амнезия возникает… мягко скажем, не от хорошей жизни. С человеком должно произойти что-то по-настоящему ужасное, чтобы психика предпочла выбросить это из памяти… Понимаешь меня, Ян?       Понял ли он? Естественно. И так хорошо понял, что на спине выступил холодный пот, а глаз ощутимо задёргался — пришлось опустить голову, будто от стыда, чтобы это скрыть. Очевидно, у Янека были большие неприятности… а теперь они все достались ему. И если эти неприятности нагрянут в этот дом, он не сможет ничего им предъявить. Он даже не поймёт, что что-то не так! Из-за него вся эта семья будет в опасности!       Ужас всё рос и рос внутри и наверняка сожрал бы его заживо… если бы не холодные пальчики Беаты, крепче обычного стиснувшие его руку. «Я с тобой!» — услышал он, хотя девочка не проронила ни слова. И невольно сжал пальцы.       — Это всё, что я знаю о психической амнезии, — вздохнул пан Вилюш. — Но больше мне и не нужно, больше вам расскажут доктора. А моё дело — выяснить, что всё-таки произошло с Яном.       — Зачем? — спросила Беата. — Он же вернулся, всё уже хорошо!       Пан Вилюш опять вздохнул и покачал головой, барабаня пальцами по своей папке.       — Если бы всё было так просто… Я бы, наверное, взял и забыл об этом деле, ей-богу! Потерпевший жив, очевидного состава преступления нет — и ладно, но… Вы же сами знаете: не каждый день у нас люди пропадают! Да ещё так… загадочно. На поиски Яна полгорода вышло, и что я им всем скажу? А журналистам? Вернулся, жив, остальное не ваше дело? Да ведь нашу часть с потрохами сожрут! А потом и за вас примутся. Вы же не хотите огласки?       — В школе уже знают, — сообщила Беата с такой злобой в голосе, будто речь шла о каком-то грязном скандале. — У Сабины Шевчик отец был в поисковом отряде, а эта идиотка всем и разболтала. Так что меня весь день трясли: и ребята, и учителя, и уборщица… Но я всех их послала. Сплетники конченые!       Пани Юстина предупреждающе закашлялась.       — Бета, у тебя автобус через... десять минут, — как-то слишком мягко напомнила она. — Пан Витольд, может, отпустим её?       — Репетиция, да? Это, конечно, дело важное… — Беата открыла было рот, чтобы возмутиться, но как только пан Вилюш заговорщицки подмигнул ей, тут же сдулась. — Но панна Беата у нас сегодня важная свидетельница, так что отпускать её никак нельзя! Это ведь ты первая заметила, как Ян возвращается?       — Ну да. Я и Рената, мы там вместе были.       — Отлично, вот сейчас об этом и расскажешь! А потом я тебя сам в город отвезу. Пани Юстина, не возражаете?       Пани Юстина в ответ только закатила глаза и развела руками: делайте, мол, что хотите. А полицейский, открывая блокнот, посмотрел на Беату так радостно, что невольно подумалось: а ведь он, должно быть, страсть как хочет, чтобы Ян пропал не просто так! Хочет под завязку наполнить папку, которая сейчас лежит на кофейном столике, уликами и протоколами, опросить всех свидетелей, провести десяток следственных экспериментов… и обязательно кого-нибудь наказать. Ну ещё бы! Живут они все, очевидно, в каком-то сонном болоте, и дел о похищениях местная полиция отродясь не видела…       Мысли были слишком складные, как будто чужие. Возможно, не обошлось без того пакостного голоса в голове, хотя тот до сих пор и не выдавал больше одной едкой фразочки… Впрочем, чьими бы эти мысли ни были — они были такие смешные, что поневоле отлегло от сердца. Даже удалось немного проникнуться сочувствием к старому сыщику… Хотя потакать его профессиональному рвению за свой счёт он, конечно, не собирался.       Развеселившись, едва не пропустил начало допроса Беаты. А между тем пан Вилюш уже задал первый вопрос: во сколько и как вы встретили Яна? — ну, или что-то вроде этого.       Время Беата назвала очень приблизительное — поздний вечер пятницы, то ли девять, то ли половина десятого. Зато обстоятельства изложила во всех красках: от ссоры за ужином (из-за чего эта ссора произошла, он, правда, так и не понял) до своих дурных предчувствий и каких-то зловещих предсказаний.       Пани Юстина всё время, пока она рассказывала, вымученно улыбалась и держалась за сердце. Пан Вилюш кусал колпачок ручки, едва сдерживая смех. Неловко было всем, да так, что в комнате ощутимо потеплело — по крайней мере, щёки и шею будто жаром обдало… Одна Беата, казалось, ничего не замечала.       — Я сначала поверить не могла, что это Янек, — рассказывала она. — Просто смотрю: бежит кто-то по пустырю, а мне почему-то не страшно, а радостно… Хотя нет, было страшно: вдруг галлюцинация? или что-то похуже?.. Только когда Реня спросила, вижу ли я это, — вот тогда всё поняла! И закричала, чтобы Янек бежал сюда. Ну, он и побежал…       — И никто не заметил времени? — впервые перебил её пан Вилюш. Что может быть «похуже галлюцинации», спрашивать не стал. А жаль. Почему-то от этой оговорки неловкий жар резко отхлынул от лица, а по рукам и шее пробежали мурашки.       Может быть, это всё-таки произошло? Может, это он— беспамятный, безвольный, лживый — хуже галлюцинации?       — Я помню, — вдруг вставила пани Юстина, глядя куда-то мимо остальных. — Дети вошли в дом ровно без четверти десять. Такой шум поднялся, что Зофья даже свой будильник не сразу услышала… Она какие-то таблетки принимает по часам.       — О, это отлично, благодарю! — пан Вилюш сделал какую-то пометку в блокноте. Когда говорила Беата, он не писал ничего. — И что же было дальше?       Дальше Беата с бабушкой рассказывали уже наперебой: как вся семья была в шоке, увидев живого и относительно целого Яна, как Роберт сам осматривал блудного сына, а тот вроде бы подчинялся, но сам сидел какой-то заторможенный и на вопросы не отвечал, а только твердил хриплым шёпотом: помогите, помогите… А потом чуть ли не в обмороке поднялся на чердак, лёг и проспал больше двух суток.       Похоже ли это было на тот сумбур из воспоминаний, который удалось вызвать в голове час назад? Вполне. По крайней мере, никаких противоречий не было.       — Ну и история, — пробормотал пан Вилюш. — Так удачно выйти прямо к собственному дому, да ещё в полном беспамятстве… Ян, да ты просто в рубашке родился!       Что на такое отвечать, он не представлял. Поэтому просто выдавил улыбку и прислушался к себе: не объявится ли голос в голове?.. Но нет, голос упорно молчал.       — Что ж, прекрасно. — Пан Вилюш откинулся на спинку кресла и окинул его и Беату дружелюбным, но цепким и пристальным взглядом. — Вы правда очень мне помогли, но можете помочь ещё… если, конечно, не возражаете.       Никто, конечно, не возражал, так что полицейский велел всем одеться и выйти во двор.              Была уже вторая половина дня. В низком сером небе собирались тяжёлые тучи, под ногами неприятно чавкало и похрустывало, а почти голые ветки яблонь позади дома скрипели и колыхались от резко налетевшего ветра. Даже знакомый белый заборчик теперь казался серым и выцветшим, хотя было ещё достаточно светло.       — Кажется, будет дождь, — заметил пан Вилюш, запахиваясь поплотнее. — Управиться бы нам побыстрее… Беата, сможешь точно показать, где именно вы встретились?       — Да, вон там! — она сошла с дорожки и зашлёпала резиновыми сапогами прямо по жухлой траве газона куда-то налево от калитки. Пани Юстина за её спиной еле слышно застонала, но одёргивать внучку не стала. — Вот это место… Ну, может быть, чуть левее или правее, не помню. Здесь лучше всего обзор на пустоши.       Пустоши и правда выглядели… впечатляюще. Целое озеро мёртвой травы, такой высокой, что ему, наверное, достала бы до пояса. Сейчас это озеро рябило в глазах и колыхалось на ветру, и не было видно в нём ни столба, ни большого камня или торчащей железки — ничего, за что мог бы зацепиться взгляд. Только трава, трава, трава… жёсткая даже на вид. Кажется, пока бежал по ней, сухие стебли кололи ладони, цеплялись за рукава, а когда под ноги попадались острые камни — безжалостно стегали по лицу. Была ли в этой пустоши тропинка? Может, и была, но он бежал, не разбирая дороги, не оглядываясь, потому что сзади было страшнее…       А что, собственно, было сзади? Лес? Да, лес, вот он — тоже подрагивает на ветру, скрипит оголившимися ветками. Вроде бы не очень густой, не страшный, а всё равно смотреть на него было завораживающе тревожно. Что же там с ним могло произойти? От чего он так отчаянно убегал?       — …пройти твоим маршрутом, — донёсся до ушей голос пана Вилюша. — Ян! Ты меня слышишь?       — А? Да… то есть нет. — Он с трудом отвёл взгляд от леса и сфокусировался на лице полицейского. Тот стоял с телефоном в одной руке и сигаретой в другой, а папку держал под мышкой. — Что вы сказали?       — Я сказал, что полиции желательно бы пройти туда, в лес, по твоему маршруту. Ты как, смог бы нас сопроводить?       — Нет! — хором отозвались все.       — По крайней мере, не сегодня, — добавила пани Юстина.       — И не завтра! — Беата опять вцепилась в его руку, глянула снизу вверх. — Янек, пожалуйста, не надо… Ты же и правда не в порядке!       — Не пойду, — вздохнул он, не скрывая облегчения. — Извините, пан Вилюш.       — Что ж… — пан Вилюш выдохнул изо рта струю дыма, и пани Юстина брезгливо поморщилась. — Пока у меня нет оснований, я настаивать не вправе. В крайнем случае попрошу ещё раз прогнать собаку. Вы, я надеюсь, сохранили одежду, в которой Ян пришёл домой?..       Пока пани Юстина ходила в дом за вещами, а пан Вилюш заводил машину, им с Беатой удалось остаться наедине. Девочка казалась ещё более усталой и встревоженной, чем полчаса назад, но глаза у неё сверкали сердито и решительно.       — Вечером поставлю защиту на дом, — сказала она, не отпуская его пальцев. — Чтобы ни один любопытный нос сюда не сунулся и тебя не потревожил…       Он вздохнул, чувствуя, как горят, несмотря на ледяной ветер, щёки и уши, и не удержался — положил свободную руку Беате на лопатку и притянул к себе. Та сразу же прижалась, как и раньше, уткнувшись лицом в свитер. От этого жар хлынул по груди и спине, а к горлу подкатил удушающий ком, но пошевелиться он так и не посмел.       Новообретённую сестру отчаянно хотелось успокоить, заверить, что всё скоро наладится, он всё вспомнит и станет прежним Янеком… но это была ложь. Такая наглая и грубая, что при одной мысли о ней чувствовал себя последним мерзавцем.       Прежним Янеком он точно не станет. Прежний Янек пропал без вести, ушёл и не вернулся, смешался с мёртвой пустырной травой и осенним туманом — видимо, забрав с собой всю его память. А он — всего лишь кукла. Актёр на замену. Его загримировали под Янека, втолкнули в его декорации, а листки с текстом, очевидно, выдать забыли. Придётся импровизировать на ходу.       «Ну-ну, — отозвался всё тот же проклятый голосишко. — Удачи тебе сыграть самого себя, Янек. Смотри не переиграй!»       На этот раз ему было что возразить. Но тут Беату окликнул пан Вилюш, и пришлось отвлечься: сначала на прощание, а потом и на открывание и закрывание ворот. И только когда машина выехала со двора и скрылась за поворотом дороги, отошёл к прежнему месту и произнёс вслух:       — Не Янек, а Ян.