Вышел месяц из тумана

      Перемена таяла на глазах. Рената стояла на крыльце института, зажав сигарету в зубах, а зонт под мышкой, и судорожно копалась в сумке в поисках зажигалки. Её то и дело кто-то толкал, цеплялся за зонт, ругался — и тут же уплывал дальше, не дожидаясь извинений. Драгоценные свободные минуты утекали в канализацию вместе с мутными дождевыми потоками.       Но вот проклятая зажигалка наконец нашлась. Рената с облегчением выпрямилась, откинула с лица растрепавшиеся волосы… и замерла, не донеся выбитого огонька до сигареты. Одна из пар ног, бесконечно шлёпавших мимо, вела себя странно: остановилась справа и чуть сзади, нетерпеливо притопывая. Кто-то трусливо прятался за её зонтом, выжидая, когда она обратит на него внимание.       С подобными персонажами Рената уже сталкивалась. Обычно им нужны были только сигареты, в лучшем случае — огонь, но несколько раз подходили и странноватые ребята, прямо-таки горящие желанием познакомиться. Ни табачной, ни тем более эмоциональной благотворительностью Рената сейчас заниматься не собиралась, поэтому процедила скороговоркой, даже не оборачиваясь:       — Не знакомлюсь, сигарет больше нет, огоньку не найдётся, — и уже хотела уйти прочь, но чья-то рука вдруг схватилась за зонт и дёрнула так резко, что Рената непроизвольно развернулась следом.       — Ты совсем охренел?! — крикнула она и осеклась: настырный незнакомец оказался девушкой. Тяжёлые низкие брови, паучьи ресницы и кольцо в носу смотрелись на её круглом румяном лице чужеродно и вызывающе. И, кстати, не так уж незнакомо: не далее как сегодня утром Рената видела её в автобусе. Ещё подумала: боже, какой неудачный макияж…       Девушка ойкнула, выпустила зонт, но тут же вцепилась длинными бордовыми ногтями в ремень Ренатиной сумки.       — Да подожди ты, стой! — грубовато воскликнула она. — Ты же Рената Мазур, да? А Ян, который недавно пропадал — твой брат?       Начинается, с тоскливым раздражением подумала Рената. Теперь их семью точно в покое не оставят. И главное, откуда эта девица знает, что у пропавшего Яна Мазура есть сестра и где она учится? В институте Рената никому не говорила о своей беде, кроме парочки подруг, умеющих держать язык за зубами, а в соцсетях почти сразу после исчезновения брата закрыла все страницы.       — Ну? — она вырвала ремень из когтистых пальцев, снова щёлкнула зажигалкой и наконец с облегчением затянулась.       — Я слышала, он уже нашёлся, — нахмурясь, продолжала девица. — Что, как он там, спокойно спит? Совесть не заела?       — Ч-чего?! — Рената поперхнулась дымом, закашлялась, сигарета выскользнула из дрогнувших пальцев и упала в лужу. — Какая совесть, ты о чём?       — О Сандре, конечно! — незнакомка сделала паузу, исподлобья заглянула Ренате в лицо, но, увидев на нём одно лишь недоумение, закатила глаза и добавила: — Имя Александра Рутка тебе о чём-нибудь говорит?       Рената помотала головой, уже жалея, что сразу не послала девицу куда подальше. Сейчас, когда они уже начали задавать друг другу вопросы, сделать это было бы неловко… Она беспомощно огляделась в поисках кого-то знакомого, кто мог бы подойти и спасти положение, но все однокурсники, должно быть, уже убежали на следующую лекцию.       — Серьёзно? — фыркнула девица. — А как же вот это вот: ой, Янек так любит свою сестру, так ей доверяет, сю-сю мусю, да и вообще они такие близкие, разве только в дёсны не долбятся! Ну, хотя ладно, я бы на его месте тоже о таком постеснялась бы болтать…       — О каком «таком»?! — рявкнула Рената. Какой-то парень, проходивший мимо, удивлённо покосился на неё из-под капюшона, но не остановился. — Ты кто вообще такая? И что тебе нужно от меня?       Последние вопросы она задала незнакомке уже на ходу. С одной стороны — хоть бы она поскорее отстала! С другой — как удержаться? Вся история с исчезновением Янека никак не желала укладываться в голове. Рената уже поняла, что знает о брате далеко не всё. Но хотелось ли ей получить крупицу информации от… этой? Далеко не факт.       А девица, видимо, не поняла, что от неё хотят отвязаться, и последовала за Ренатой чуть ли не рысцой — та была на добрых полголовы выше.       — Йоланта Рутка, — представилась она, — сестра Сандры… Помнишь девочку, которая повесилась месяц назад? Вот это она.       Рената опять поперхнулась дымом, так что пришлось остановиться посреди дороги. Чёртова самоубийца! Вот уже второй раз, когда её упомянули, внутри всё перевернулось вверх дном. Как будто покойница подкралась из-за угла и дотронулась до плеча холодной скрюченной рукой.       — Что такое? — усмехнулась Йоланта, с трудом приподнимая брови. — Не помнишь? Или потомки знаменитой актрисы местными новостишками не интересуются?       «Пошла ты к чёрту!» — чуть не вырвалось у Ренаты. Вместо этого она молча бросила на нахалку косой взгляд и медленно отошла в сторону — рядом как раз была подворотня, которую студенты часто использовали как курилку. Очень удобно: можно и окурок выкинуть, и поговорить без лишних ушей, и в то же время показать, что больше разговаривать не хочешь.       Именно к последнему Рената и стремилась. Это был бабушкин трюк, и обычно он работал безотказно: грубиян понимал, что сказал что-то не то, догонял её, извинялся, и разговор продолжался в более цивилизованном ключе. Но Йоланта Рутка намёков, кажется, не понимала.       — Эй! — крикнула она и тут же очутилась рядом. — Куда? Я с тобой вообще-то ещё не закончила!       — Так говори, — отозвалась Рената как могла холодно, хотя внутри уже бурлило раздражение вперемешку со страхом. — А то пришла тут, накинулась ни с того ни с сего, гадостей о моём брате наговорила… Думала, я буду просто стоять и слушать?       — Ой-ой-ой, какие мы нежные! Как девчонке голову морочить, так всё нормально, а последствия разгребать — не наш цирк, не наши обезьяны! Твой Янек думал, что сольётся из города и всё ему сойдёт с рук? Ха! Передай ему, чтобы ходил да оглядывался. Потому что я это всё так не оставлю.       Ренате вдруг очень захотелось её ударить. Дать пощёчину, врезать кулаком в нос, толкнуть на стену ближайшего корпуса или схватить за волосы и приложить лбом об ту же стену — что угодно, лишь бы не смела открывать свой поганый рот на Янека! Но вместо этого она достала вторую сигарету, подожгла её — что удивительно, с первого раза, потому что пальцы тряслись от ярости — и глубоко затянулась.       — Ещё одно слово в сторону моего брата… — Она выдохнула клуб дыма, стараясь попасть прямо нахалке в лицо. — …И я скажу полиции, что ты мне угрожала и пыталась преследовать нашу семью, поняла?       Йоланта вся перекосилась — то ли от дыма, то ли от негодования — и вдруг так резко дёрнула Ренату за пояс, что та вскрикнула и опять выронила сигарету вместе с зонтом.       — Давай, говори! — прошипела она, приблизившись лицом почти вплотную. — А я скажу, что Сандра повесилась не без помощи твоего Янека…       — Нет! — Рената толкнула Йоланту в плечо. Та сразу выпустила её пояс и отлетела на несколько шагов. — Врёшь! Ян не мог…       …соблазниться школьницей. Как будто у него других поклонниц, постарше, не было!       …А если он не знал, сколько ей? Много ли разницы между семнадцати- и восемнадцатилетней? Стало быть, взрослой девушке он вполне мог заморочить голову?       — Не мог, не мог… — передразнила Йоланта. — Разуй глаза, Рената: твой брат — полный мудак! Ему же плевать на всех! Он и из дома наверняка сбежал, чтобы зад свой вонючий прикрыть, пока на него не вышли из-за Сандры…       — Заткнись! — Рената подняла зонт с асфальта, кое-как закрыла его и замахнулась, целясь прямо в кольцо в носу Йоланты. Та увернулась, отступила на шаг, но упёрлась спиной в стену. Рената двинулась прямо на неё. — Не смей… так… говорить! — после каждого слова она тыкала Йоланту зонтиком в грудь. Та коротко вскрикивала, пыталась что-то сказать, но Рената не слышала. Ей хотелось бить, бить и бить — сколько понадобится, лишь бы эта тварь усвоила урок: Янека оскорблять нельзя. Когда-то он с кулаками защищал сестёр — теперь её очередь. — Курва! — взвизгнула Йоланта и, оттолкнув зонт, уже готовый опять обрушиться на неё, дёрнула Ренату за волосы. — Ненормальная! Уймись уже! Рената зашипела от боли и тоже вцепилась сопернице в крашеные патлы. Она уже хотела ударить её лбом в нос, как дед накануне ударил Яна, или приложить затылком об стену, но тут откуда-то из-за спины послышался окрик:       — Эй, панночки! — и чья-то ещё рука схватила Ренату за шиворот и с неожиданной силой рванула назад. — Кончайте сражение, у агрессии никогда ещё не было доброго исхода!       Йоланта, кривясь и шмыгая носом, отлепилась от стены и недоуменно уставилась на своего спасителя. А Рената уже по говору догадалась, кто это.       — Римас?! Ты-то что здесь забыл?       — Шёл на лекцию, услышал крики… — Римас пожал плечами и, окинув Ренату озадаченным взглядом, аккуратно взял её за локоть и притянул к себе поближе.       Рената сопротивляться не стала. Ярость немного поутихла, и теперь она видела себя как будто со стороны — лохматое пугало с перекошенным лицом и грязным зонтиком наперевес. Йоланта, конечно, выглядела не лучше, но виновата в этом была опять-таки она, Рената. Господи, какой позор…       — А что у вас тут, собственно, такого драматичного произошло? — спросил Римас. — Может быть, мне удастся вас рассудить?       — Не твоё дело! — хором огрызнулись девушки, но Рената всё-таки добавила:       — Просто кое-кто начал бросаться оскорблениями и подумал, что я это проглочу.       А Йоланта возразила:       — Просто кое-кто — слепая курица и не замечает очевидного!       Рената перехватила зонт поудобнее и выразительно ударила им по ладони. На этот раз Йоланта намёк поняла и тут же ретировалась к выходу из подворотни. Только там она, обернувшись напоследок, объявила:       — В общем, если твой Янек не хочет лишних проблем — лучше пусть ответит мне на сообщения. Так ему и передай!       И исчезла за углом.       — Вот же сука… — выдохнула Рената, не успев подавить нервный всхлип. Её знобило, пальцы ходили ходуном, зубы выбивали мелкую дробь, и дождевые капли, стекающие по лицу, вдруг стали горячими и солёными… Ох, да эта Йоланта, оказывается, довела её до слёз! Её, Ренату Мазур, которая так гордилась своей вечно холодной головой!       В глазах вдруг потемнело, ноги стали как будто ватными, и Рената, наверное, упала бы на асфальт, если бы не руки Римаса, мягко подхватившие её и подтолкнувшие к единственной в подворотне скамейке.       Она послушно села на мокрые доски; Римас раскрыл её зонт и опустился рядом — так, чтобы они оказались под ним вдвоём.       — Не ожидал застать тебя в таком… диком состоянии, — произнёс он после недолгого молчания. — Должно быть, та панна жестоко задела твою гордость, раз ты предпочла рукоприкладство изяществу слов…       — Ой, не начинай! — Рената поморщилась и вытерла пальцем уголки глаз. — Ты что, всё это видел? И слышал всё?       — Лишь фрагментарно. Но ты сама сказала, что мне до ваших распрей дела не должно быть, так что…       Он улыбнулся, и Рената, бросив на него короткий взгляд, тоже слабо фыркнула.       — Спасибо, — вздохнула она, обхватывая себя за плечи. — Спасибо, что пришёл и разнял нас. Не знаю, что бы я с ней сделала, если бы не ты…       — Дерущиеся девушки — печальное зрелище! — изрёк Римас и осторожно, будто думая, что она не заметит, придвинулся ещё ближе. — Особенно когда одна из них обычно так… сверкающе рациональна.       Теперь они сидели почти вплотную друг к другу — колено к колену, плечо к плечу. Римас был лишь немного выше, так что Рената, немного скосив глаза, могла бы увидеть его лицо. Но увидела лишь чёрную сеть собственных волос, в пылу драки выбившихся из-под воротника пальто.       Почему Римас назвал её рациональность «сверкающей», она предпочла не задумываться. Он всегда так говорил: как будто не учился в польском университете и не общался с живыми людьми двадцать первого века, а годами штудировал мёртвых классиков и теперь только искал, где бы блеснуть словарным запасом.       Впрочем, как сказала однажды их однокурсница Эва, несколько томов Мицкевича и Словацкого ещё не делают из человека носителя польского языка. Поэтому говор Римаса всё ещё с потрохами выдавал в нём иностранца.       — Ну, вот так получилось: сегодня лёд дал трещину… — Рената развела руками и попыталась заправить волосы обратно под воротник, но тут налетел такой порыв ветра, что они выбились из рук и разметались во все стороны: застелили глаза, прилипли к губам, намотались на спицу зонтика, а пара прядей даже, кажется, прилетела Римасу в лицо. — Ой, чёрт! Прости, пожалуйста, я не специально!       — Фу… Ох… Ничего, бывает, — отозвался Римас. — Позволь, я…       Он отставил зонт в сторону и осторожно, почти не коснувшись кожи, освободил лицо Ренаты от прилипших волос.       — Так-то лучше… — пробормотал он, заправляя одну прядь ей за ухо. — Deginantis ledas.       — Что? — Рената поспешила отодвинуться подальше. Щёки, уши, шея — секундой раньше всё будто обдали кипятком, а теперь опять подставили под холодный ветер. Теперь они смотрели друг другу в глаза, и ей невольно подумалось: какое же странное у Римаса лицо! Каждая черта в нём была немного «слишком»: слишком высокий лоб, глаза слишком глубоко посажены, рот слишком маленький для мужчины, а передние зубы, наоборот, слишком крупные… И вообще весь Римас был какой-то нелепый и нескладный. Тому же Янеку, которому повезло быть похожим на молодого Алена Делона, он и в подмётки не годился. Но всё-таки, стоило посмотреть на Римаса однажды, хотелось взглянуть ещё.       — Deginantis ledas, — повторил он, сверля её немигающим взглядом. Глаза у него были карие, в золотую крапинку, как знаменитый балтийский янтарь. Единственное, что в его внешности можно было назвать по-настоящему красивым. — По-литовски это значит «горящий лёд». Это ты сегодня.       Рената отшатнулась и вскочила на ноги, мельком почувствовав, как пальцы Римаса задержались на её рукаве.       — Да, чёрт возьми, — прошипела она, стараясь, чтобы голос не дрожал, — я вспылила! Посмотрела бы я на тебя, если бы… если бы кто-то начал так открыто клеветать на твоего самого близкого человека!       — Это Янек — твой самый близкий человек? — Римас ухмыльнулся и скрестил руки на груди, локтем прижав зонт к телу. — Что ж, ему повезло встретить такую преданность…       Да что с ним, чёрт возьми, такое?! Ещё минуту назад успокаивал, причёску ей поправлял, комплименты пытался делать, а теперь издевается…       — Ян — мой брат, — сухо и мрачно произнесла Рената. — И если ты хоть слово сейчас о нём скажешь, я выцарапаю тебе глаза. Серьёзно. И спасти тебя, как ту девчонку, будет некому.       — Молчу-молчу! — Римас тоже встал, подняв ладони в примирительном жесте, и вручил ей зонт. — Только глаза не трогай. И вообще… — он приподнял рукав и взглянул на часы. — На лекцию мы уже безбожно опоздали. Так что предлагаю продолжить прокрастинировать в… менее неприютной обстановке. Что скажешь насчёт чашечки чаю? Ромашкового, чтобы лёд больше не горел…       Рената невесело хмыкнула. Адреналин схлынул, и холод уже пробирал до костей, а глаза опасно чесались. Очень хотелось их потереть — и не аккуратно, пальчиками в уголках, а пройтись по векам кулаками, как в детстве, — но Рената вовремя вспомнила про стрелки, которые с таким трудом нарисовала с утра, и поспешила спрятать руки в карманы.       Что ж, Римас был, конечно, та ещё зараза, но ромашковый чай ей и правда бы сейчас не повредил.       Вдвоём они вышли из подворотни и направились в ближайшую кофейную точку. Шагали молча, погрузившись каждый в свои мысли. О чём думал Римас, Рената не знала, но у неё самой в голове был полнейший сумбур, который поскорее хотелось забыть. Йоланта, её покойная сестрица, дикие обвинения в адрес Янека… сам Янек, такой жалкий и потерянный после возвращения — настоящая тень самого себя… И его ночной побег в пустоши. Зачем? Что он там искал? И ведь пообещал же больше не убегать!..       Это обещание он нарушил — а как насчёт других? Можно ли теперь ему доверять?       — Римас, — окликнула она уже на подходе к кофейной точке — крошечной будочке, приютившейся аккурат между двух университетских корпусов. — У тебя когда-нибудь бывало…       Но Римас уже склонился к окошку, за которым притаился невидимый бариста.       — Мне чёрный чай с двойным сахаром, — сказал он, — а панне — зелёный с ромашкой. Ага, средний… Что ты там говорила?       Он выпрямился с выражением крайней заинтересованности на лице, но Рената лишь закатила глаза, подавляя раздражение. Момент, когда она была готова пооткровенничать, был упущен.       Дождь тем временем закончился, даже выглянуло робкое осеннее солнце. Рената закрыла зонт и подставила лицо его лучам. Боже, как хорошо просто стоять вот так и греться, зажмуриться и ни о чём не думать…       В кармане вдруг завибрировал телефон — резко, настойчиво, даже требовательно. Рената вытащила его с нехорошим предчувствием — и оно не обмануло. Звонил Роберт.       — Да? — выдохнула она, нажав кнопку ответа.       — Реня, привет, — деловито произнёс на том конце провода отец. — Можешь говорить?       Очень хотелось огрызнуться: «Если ответила, то, наверное, могу!» — но вслух Рената лишь коротко бросила:       — Да. Что случилось?       Подошёл Римас, протянул ей картонный стакан, вопросительно дёрнул головой. Рената в ответ лишь поморщилась — отойди, мол, не мешай.       — Я сейчас везу Яна в больницу на обследование, — продолжал тем временем Роберт. — Ты мне нужна. Ответить там на вопросы, чем он болел в последние годы, какие аллергии, всё такое… Ты-то это всё явно лучше меня знаешь… Сможешь подъехать? Адрес я тебе уже написал, денег на такси пришлю, если надо.       Рената прикрыла глаза и выдохнула — медленно-медленно, через нос, чтобы отец в трубке не услышал.       — Хорошо. Сейчас приеду. — Она сбросила звонок и сунула телефон в карман. Вот и всё. Вот и кончилась минута блаженного спокойствия, опять она кому-то нужна…       Римас топтался где-то рядом: Рената прекрасно слышала, как он дышит, как хлюпает горячим чаем. Поэтому она не стала открывать глаз, чтобы произнести:       — Похоже, на пары я сегодня больше не пойду. Отцу нужна помощь… с моим братом.       — Понял, — отозвался Римас. — Что ж, семья — это святое. А мне придётся коротать этот день в одиночестве. Удачи, сверкающая панна! Saulė grįžta…       — Чего? — Рената открыла глаза, уже начавшие слипаться — то ли от потёкшей туши, то ли от усталости. Римас стоял, прикрывшись ладонью от солнца; не высохшие капли дождя алмазами переливались на его чёрном пальто.       — Saulė grįžta, — повторил он. — Солнце возвращается. Так у нас говорят, когда плохой день подходит к концу.       Рената хмыкнула. Её день явно не собирался заканчиваться — напротив, хаос лишь набирал обороты. Начать хотя бы с того, что такси вызвать удалось лишь с третьей попытки, и то водитель обещал приехать аж через восемь минут.       — Что ж, подожду с тобой, — протянул Римас, заглядывая в экран Ренате через плечо. — Всё равно заняться нечем…       К счастью, он не стал больше спрашивать ни про стычку с Йолантой, ни про Янека, так что они только немного трепались о пустяках, пили чай и курили. Своих сигарет у Римаса не было, но Рената угостила его — в благодарность за чай, компанию и помощь. Дым улетал куда-то в облака, а вместе с ним — и её мрачные мысли.       Всё-таки хорошо провести немного времени в компании человека, которому ничего от неё не надо. Спокойно. Удобно.       Наконец, такси приехало. Римас проводил Ренату до машины и уже взялся было за ручку дверцы, но в последний момент его пальцы замерли в воздухе.       — Принцесса рвётся в битву по зову короля… — нараспев произнёс он, глядя куда-то сквозь Ренату. — Хм, а это могут быть неплохие стихи! Ну всё, давай, панна, тебе пора…       И тут же отступил, давая ей сесть в машину. А когда Рената уже захлопнула дверцу за собой, пристегнулась и выглянула в окно помахать на прощание, оказалось, что он и не думал смотреть ей вслед. Привалился к ближайшему дереву и пишет себе что-то в телефоне… Те самые стихи про принцессу? Про неё? Или уже переписывается с кем-то другим?       Рената сердито тряхнула головой. С чего её вообще интересует, что и про кого строчит этот пижон? Слава богу, до сих пор есть о чём подумать!.. Например, о Янеке. Или о Йоланте Рутке и её дурацкой сестрице-самоубийце. Или, на худой конец, о Роберте. Об отце, который уже и шагу не может ступить без её помощи… а она послушно бежит и делает всё, что он скажет. Прямо как в детстве.       Маленькая Реня была счастлива, когда удавалось сделать для папы что-нибудь хорошее. Маленькая Реня была папиной принцессой.       — О не-е-ет… — вслух простонала взрослая Рената, откидываясь на спинку кресла. — Господи, ну за что мне всё это?..       — Что такое? — спросил таксист. — Ваш парень вас обидел?       Рената вдруг увидела в зеркале его глаза — серовато-зелёные, почти прозрачные, с белёсыми бровями и ресницами. Злые глаза. А может, просто сощуренные от солнца?.. Вдруг некстати вспомнилось: если ты видишь в зеркале глаза водителя — он тоже видит твои. И Рената поспешила отвести взгляд в сторону.       — Нет, — ответила она чуть резче, чем хотела. — Он не мой парень. И никто меня не обижал.       Таксист сощурился ещё сильнее, но больше ничего не сказал. А Рената наконец осознала, что в салоне висит такой табачный перегар, будто водитель курил здесь минут пять назад, не больше. И хоть сама она тоже была заядлой курильщицей, когда машина слегка ускорилась перед светофором, её едва не вывернуло наизнанку.       В дороге волосы и пальто насквозь пропитались дымом, а голова раскалывалась от тяжёлых мыслей. Однако ромашковый чай всё-таки немного успокоил нервы, так что к больнице Рената подошла с ощущением какой-то безразличной, усталой обречённости в душе. Что скажут врачи, что скажет Янек на упоминание Сандры, как поведёт себя Роберт — ей было всё равно. Она разберётся. Обязана разобраться. Больше-то некому.       Отец ждал в вестибюле больницы — бледный, небритый, дёрганый. Увидев Ренату, он встал, сделал движение её обнять, но, наткнувшись на мрачный взгляд и табачную вонь, отступил на шаг назад.       — Сколько ты выкурила? — вместо приветствия спросил он, брезгливо морщась.       — Пару сигарет плюс посидела в прокуренной машине, — не стала запираться Рената. — Где Янек?       — Вот только-только сдал кровь, пошёл на кардиограмму. Потом на МРТ, потом к неврологу, потом к психиатру. Будем надеяться, до вечера уложимся.       — На МРТ обычно запись на недели вперёд, — заметила Рената. — Старыми связями воспользовался?       — Время дорого, — вздохнул Роберт, поигрывая брелком от автомобильных ключей. — Полиция ждёт отчёт, да и… что бы там ни было у Яна с головой, затягивать с лечением точно нельзя.       Рената в ответ только вздохнула. Схема Роберта была логичная и правильная: сначала анализы, сбор данных, потом осмотр на предмет телесных повреждений, и только в самом конце — психиатр. И если дойдёт до лечения у него — значит, дела Яна по-настоящему плохи. Но если сейчас, со всеми своими проблемами, он ещё более-менее похож на себя, то что будет после того, как добрый доктор покопается в его голове и позадаёт каверзные вопросы? Останется ли что-нибудь от прежнего Янека?       Перестань, сказала она себе. Психиатр — просто врач, такой же, как все остальные. Он не желает Янеку зла… По крайней мере, не должен.       Размышляя, Рената не заметила, как Роберт увёл её из вестибюля и усадил на кожаный диванчик в одном из больничных коридоров. И вздрогнула, услышав над ухом знакомый голос:       — Привет, Реня! Ты вовремя.       — Ян!       Она вскочила, не раздумывая, обняла брата, притянула к себе, коснувшись лбом лба, как в детстве. Его плечи слегка напряглись, но ладони сомкнулись у неё на лопатках и слегка сжали.       — Ты как? — выдохнула она, отстраняясь и вглядываясь в его лицо.       Те же черты, тот же маленький шрам над бровью — след детской драки на пластмассовых мечах, — тот же потемневший после удаления нерва зуб. Глаза — как две потухшие лампочки, но так было с самого его возвращения.       А ещё он с самого же возвращения так и не побрился и не помыл голову. Это уже был тревожный знак, но Рената постаралась отмахнуться от неудобных мыслей.       Ян закатал рукав свитера, показал тугую повязку на локте.       — Три пробирки из меня выцедили. Есть хочется — сил нет.       Рената едва не всхлипнула от жалости. Янек никогда не был крепким парнем, мышцы и жир набирал с трудом, но такими прозрачными его руки не были с самой маминой смерти! После похорон они сразу же поехали к бабушке с дедушкой, а на следующий день Янек слёг с ангиной и на несколько дней совсем перестал есть…       — Держи. — Она сунула ему в руку финиковый батончик с цельным миндалём. — Больше у меня ничего нет.       Ян прямо-таки просиял. Развернул обёртку, откусил, заработал челюстями, жуя первый кусок. Пробормотал с набитым ртом:       — Шпашибо! Фто б я беш тебя делал…       Рената выдавила улыбку, чувствуя, как немеют пальцы. Янек с детства орехи не ел! Даже от шоколадки отказывался, если видел в ней хоть пару кусочков фундука! Это была не аллергия, просто каприз, но в этом капризе он был упрямее осла. А тут — съел и не поморщился. То ли и правда измучился, не поев с утра, то ли…       — После МРТ все вместе сходим пообедать, — вмешался Роберт, передавая Яну направление. — Сейчас времени нет, тебя уже ждут.       Ян ушёл, торопливо дожёвывая батончик. А Рената вдруг осознала, что дышит слишком часто, жадно хватая ртом воздух, как собака.       — Реня, — отец положил ей на плечо тяжёлую руку, — тут психиатр хочет поговорить с нами до приёма. Пойдём, пока Ян занят.       Она кивнула. Роберт слегка подтолкнул её в спину и как куклу повёл в сторону лестницы.       Всю дорогу Рената глядела в пол и гоняла по кругу судорожные, обрывочные мысли. Ян и орехи, Ян и его ночные прогулки по пустырям, Ян и несчастная Сандра Рутка… Всё это теснилось в голове и никак не желало укладываться в общую картину. Да ещё вдруг вспомнилось гадание Беаты в день возвращения Яна и вечно лезущая под руку Луна. Всё не то, чем кажется.       Рената к такому не привыкла. Её мир всегда был логичен и понятен, связи между предметами — прямы и легко объяснимы. А теперь, видимо, придётся перестраиваться и выделывать такие мысленные кульбиты, от которых даже у профессора философии бы шарики за ролики заехали. И ведь даже не рассказать никому — не поверят. А то и вовсе в сумасшедшие запишут, вслед за Янеком.       Психиатр обитал на третьем этаже больницы, в симпатичном тупичке с цветами на подоконнике и дурацкими фотопейзажами на стенах, за аккуратной белой дверью. Роберт коротко постучался и, не дожидаясь ответа, распахнул её перед Ренатой.       — Добрый день, — на автомате пискнула Рената, переступив порог, но не успев разглядеть ни обстановки, ни самого доктора.       — Здравствуйте, панна, — отозвался спокойный, приятный мужской голос. — Роберт, приветствую!       — Оскар… — Роберт, уверенно прошагав на середину кабинета, пожал руку его хозяину. — Рената, знакомься, это доктор Оскар Гнедич, он будет осматривать и консультировать Яна. Оскар, это моя дочь Рената. Так получилось, что обо всём, что касается нашего пациента, она знает лучше меня.       Доктор Гнедич понимающе улыбнулся и предложил им сесть. Рената послушно опустилась на мягкий диванчик и наконец огляделась.       Собственно, ничего особенного в кабинете не было: бледно-жёлтые, как сливочное масло, стены, несколько абстрактных картин; огромное окно с видом на город, едва прикрытое синими шторами; серые кресла и диванчик с клетчатыми подушками. Жизнерадостно, но не вызывающе.       Хозяин кабинета выглядел гораздо примечательнее. Доктор Гнедич был на добрую голову ниже Роберта, зато раза в полтора шире в плечах, крепко сбитый, с рыжеватой седеющей гривой до плеч, в круглых очках с толстой оправой. Халата доктор не носил, посетителей встретил в клетчатой рубашке поверх чёрной футболки. А когда он пожимал руку Роберту, Рената заметила под задравшимся рукавом татуировку в виде стилизованного солнца.       И тут же у неё отлегло от сердца. Как ни странно, этот престарелый рокер вызывал меньше опасений, чем какая-нибудь опрятная, насквозь положительная дамочка в бежевом.       Необычному случаю — необычный доктор, подумала она и невольно улыбнулась.       — Итак, — начал доктор Гнедич после дежурного обмена любезностями и короткого расспроса о том, где сейчас Ян и как он переносит процедуры (Роберт, естественно, ответил, что всё нормально). — Я позвал вас, чтобы прояснить кое-какие вопросы, на которые пациент не сможет ответить. Так как у нас ещё нет заключения невролога на руках, мы предположим, что органических повреждений нет, а амнезия Яна — психогенная. Хорошо?       — Да, я осматривал Яна, — кивнул Роберт. — Очень поверхностно, конечно, но да, на первый взгляд у него не было ничего тяжелее синяков и царапин.       — Только взгляд странный, — не подумав, добавила Рената. Доктор тут же насторожился:       — В каком смысле странный?       — Ну… Наверное, это из-за шока или из-за самой амнезии… Нет, вы не думайте, он не окосел, никакого там расфокуса или ещё чего-то в этом роде, но я просто перестала по его лицу понимать, что у него на уме! Оно всё время одинаковое, понимаете? Он не улыбается, не кривляется, как раньше, всё время хмурый, как будто то ли что-то скрывает, то ли просто тревожится… И прямо вздрагивает, когда к нему обращаешься.       Рената почувствовала, как щёки заливает стыдливым жаром. Она лепетала что-то бессвязное, соскакивала с темы, мысли путались в голове и с языка слетали жалкими обрывками. В какой-то момент она заметила, что стала слишком часто трогать волосы, пропускать между пальцами даже не пряди, а отдельные волоски — и, разозлившись на себя, поспешила спрятать ладони между колен. Это была вредная привычка, тянувшаяся ещё с детства. Она немного поутихла, когда Рената начала курить, но вот теперь, в отсутствие доступа к сигаретам, вновь дала о себе знать.       А доктор тем временем всё кивал, не сводя с неё внимательного взгляда, и почти вслепую что-то черкал в блокноте.       — Я вижу, вас очень беспокоит состояние Яна, — мягко заметил он, когда Рената умолкла, чтобы перевести дыхание. — Это вполне естественно. Если не возражаете, давайте поговорим о том, каким он был раньше. До исчезновения. Хорошо? В нашем случае это может быть даже важнее.       Рената кивнула, но всё же усмехнулась про себя. Подумаешь, знаток душ — заметил тревогу, когда она её даже не скрывала!       — Расскажите мне про Яна. Какой у него был распорядок дня? Что он любил делать по утрам или вечерам? Без чего никогда не начинал свой день?       — Янек работал по двенадцать часов в сутки. Очень рано уезжал, приезжал поздно вечером. Мы почти не виделись по его рабочим дням.       Рената глубоко вздохнула и перевела взгляд на картину на стене. В беспорядочных переплетениях рыжего, бурого, коричневого и зелёного ей виделся ковёр палой листвы — наверняка такой был в роще, откуда вышел новый Ян. А беспорядочно разбросанные белые точки неприятно напоминали опарышей…       — А по выходным… Ну что по выходным? Спал до десяти, а мы всей семьёй ждали, когда он нам сварит кофе. Ни у кого так хорошо не получалось, как у него!       — И как это ему не надоедало, — вставил Роберт. — На работе целыми днями один только кофе, так ещё и дома того же требуют! Я бы вскрылся от такого режима…       — А Янеку нравилось! — огрызнулась Рената, но не очень уверенно. — Кофе… иногда мне казалось, что это смысл его жизни, — добавила она, обращаясь к доктору Гнедичу. — Он всё время что-то читал про него, изобретал новые рецепты… Даже между кофе и сексом параллели проводил — это были его любимые шутки.       Она вспомнила парочку, но озвучивать при двух взрослых мужчинах постеснялась.       — А после возвращения его отношение к кофе поменялось? — спросил доктор, постукивая карандашом по листу.       — Ни разу не притронулся. Даже шкафчик свой кофейный не открывал.       — Может, ему просто не до того было, — заметил Роберт. — Напомню, он только вчера в середине дня проснулся!       — Да, времени прошло не так много, чтобы делать далеко идущие выводы. — Доктор Гнедич почесал карандашом в затылке, бросил короткий взгляд в окно, а затем на наручные часы. — Хорошо, ещё пара быстрых вопросов, и я вас отпущу. Просто факты, никаких интерпретаций. Кем Ян хотел стать в детстве?       — Актёром, — в один голос ответили Рената и Роберт.       — Они с Ренатой в детстве снялись в одном фильме, но это… скажем так, плохо на него повлияло, — добавил отец. — Хотя способности у Янека всегда были, этого не отнять.       Это была правда. Янеку тогда шёл одиннадцатый год, Ренате — восьмой; мама дожидалась Беату в больнице, а старших детей Роберт решил отправить погостить к своим родителям. Тогда же бабушкин знакомый режиссёр обмолвился, что ищет мальчика и девочку на эпизодические роли, и та недолго думая отвела их на кастинг.       Фильм был, как водится, про войну. Их актёрская задача была проста — полежать в кроватках, изображая болезнь, посидеть испуганными в бомбоубежище и трагически погибнуть, чтобы в конце мелькнуть призраками в памяти главного героя.       Рената пережила съёмки легко, как весёлое приключение и повод прогулять школу. Она понимала, что всё понарошку, всё время чувствовала направленные на неё камеры, видела краем глаза суетящихся вокруг взрослых. А вот Янек… Никогда у него не было таких огромных испуганных глаз, как в сцене в бомбоубежище, никогда он не прижимал её к себе так тесно и отчаянно. После съёмки его отпаивали успокоительным, и бабушка уже хотела забрать их, но Янек запротестовал:       «Нет, бабуль, — прошептал он и решительно скинул наброшенную на него куртку. — Show must go on! Мы снимемся до конца. Да, Реня?».       Реня согласилась, хоть и ужасно переживала за брата. Правда, после съёмок он ещё пару недель вздрагивал от любых резких звуков и иногда кричал по ночам, но когда они вернулись к родителям — всё как отрезало. От Беаты тогда было куда больше шума.       Доктор Гнедич кивнул, улыбаясь, и опять что-то записал.       — Об этом мы тоже поговорим. А пока — скажите, были у Яна друзья? Может быть, девушка?       Рената вздрогнула, вспомнив несчастную самоубийцу. Могла ли Сандра Рутка быть девушкой Янека? Или хотя бы думать, что она его девушка? Этого она не знала и доктору предпочла не сообщать. Сказала только, что Янек дружил со своей коллегой Анелей и иногда общался с несколькими парнями, которых знал ещё со школы. Были ли у них конфликты и секреты — этого Рената тоже не знала.       — И последний вопрос… — доктор Гнедич помедлил, поглядел в окно, рассеянно вертя карандаш в пальцах. — Что было непосредственно перед исчезновением Яна? Назовите мне пару событий. Может, он с кем-то поругался накануне? Или купил что-то, что давно хотел?       Рената нервно хихикнула. Сколько раз она прокручивала в голове их последний день вместе, сколько раз искала хоть какие-то предпосылки!.. Но нет, ничего в голову не шло. Это был самый обычный день — для всей их семьи.       Так она и сказала доктору, но тот лишь покачал головой:       — Я, наверное, не так выразился. Не обязательно вспоминать что-то необычное. Просто какие-нибудь конкретные события. Мы же здесь не расследование ведём, а просто пытаемся наладить контакт Яна с самим собой.       — Хм… Ну, разве что могу вспомнить, что Янек накануне просил Беату — это наша младшая сестра — погадать ему на Таро. Но это довольно часто было, так что…       — Сойдёт, — кивнул доктор Гнедич. — Роберт, а ты, кажется, ещё что-то хочешь сказать?       — Я звонил Яну в тот день, когда он не вернулся.       — Зачем?! — вырвалось у Ренаты, но отец только отмахнулся.       — Неважно. Мы всё равно толком не успели поговорить: он на работе был, как раз клиента встречал. Но я, кажется, слышал имя — Сандра. Такое тоже подойдёт?..       Из кабинета Рената вышла на ватных ногах. Казалось бы, доктор ничего особенного не сказал, но внутри всё сжалось в тугой комок. Роберт что-то говорил, пока они спускались на первый этаж, где оставили Яна, но она почти не слышала. В голове стучало:       Сандра, Сандра, Сандра.       — А ты не помнишь, кто тогда сказал про Сандру? — спросила она отца, и тот осёкся на полуслове. — Ну, когда ты звонил Янеку. Это он был? Или кто-то другой?       — По-моему, Ян, — неуверенно отозвался Роберт. — Он забыл трубку положить… Так, а ты вообще слушала, что я говорил только что?!       — Нет.       — А я душу изливал. — Роберт небрежно дёрнул плечом и глянул в телефон. — Так, Ян уже должен был освободиться. Ну и где он?       Отец направился к кабинету МРТ, а Рената остановилась посреди коридора, снова оглушённая. Роберт Мазур изливал душу. Ей. Она почувствовала было укол совести, но тут же одёрнула себя. Восемь лет отец был занят для её попыток поговорить. Что ж, теперь её очередь быть занятой.       Роберт выглянул из кабинета, позвал как-то слишком спокойно:       — Реня, иди сюда. Быстро.       И Рената побежала, не раздумывая и не спрашивая.       Ян сидел на стуле в приёмной — без свитера, в одной футболке — и раскачивался взад-вперёд. Пластиковый стаканчик в его руке ходил ходуном, вода уродливыми кляксами расплескалась по штанам.       — Янек, что с тобой?! — Рената взяла брата за подбородок, приподняла ему лицо. Оно всё блестело от пота. — Тебе плохо? Где болит?       Ян тоже поднял глаза и скривил посиневшие губы в едва заметную улыбку, но ответить не успел.       — Паническая атака, — вмешалась медсестра. — Главное, всю процедуру нормально лежал, а в конце началось… Пара минут всего до конца оставалась, мы уж не стали раньше времени останавливать. Ян у нас молодец, всё выдержал.       — Я думал, что умру. — Он отшвырнул пустой стаканчик и заозирался в поисках свитера. — Холодно… А руки липкие. Фу. Чёртов гроб с музыкой этот ваш агрегат.       Рената всхлипнула — то ли от жалости, то ли от облегчения. Шутит — значит, живой. Значит, мозги у него всё ещё на месте, и это всё ещё мозги её Янека.       — Что есть, то есть, — хмыкнул ещё кто-то из больничных. — Клаустрофобия на МРТ — обычное дело… Ладно, вы идите пока, если надо будет повторить исследование, мы вам, пан Мазур, наберём. А ты, Ян, выпей чаю с сахаром — полегчает.       Роберт энергично закивал и поспешил вывести Яна из кабинета.       — Держись, — услышала Рената, выходя следом, — всё нормально, ничего страшного не произошло. Ты живой. Ничто тебе не угрожает. Не убежал бы ночью — может, и сюда бы попал не сразу…       Вряд ли это были правильные слова, но спорить Рената не стала. Если бы не тот идиотский побег, она бы до последнего отрицала, что проблемы Яна сами собой не рассосутся.       Обедать отправились в больничный буфет. Это было довольно просторное помещение с тремя окнами и кондиционером, заполненное людьми. Все шумно переговаривались, пищала касса, где-то надрывно плакал ребёнок, ароматы еды смешивались друг с другом, но все их забивал резкий запах только что вымытого пола. Даже здоровой и устойчивой Ренате в такой какофонии стало не по себе — что уж говорить о Яне! Она попыталась протестовать, но Роберт заявил, что здесь нормальная еда, а до ближайшего кафе идти ещё минут десять, и решительно устремился на поиски свободного стола.       Они разместились в углу, где два из трёх стульев за столиком заменял мягкий, заметно потасканный диванчик. Роберт пустил на него детей, а сам отошёл за едой. Естественно, не спросив, что именно им взять.       — Правда, когда это ему было не наплевать, как мы себя чувствуем и чего хотим, — проворчала Рената себе под нос, но Ян всё равно услышал.       — Всё хорошо, — шепнул он в ответ. — Я правда лишние десять минут уже не выдержу. Тем более если надо ходить.       И по его лицу — совсем зелёному в свете ламп — она поняла, что это правда.       — Что не так с Робертом? — вдруг спросил Ян, кивая на удаляющуюся спину отца. — Ты с ним всегда такая… жёсткая. Холодная. Почему? Он вроде ничего, нормальный. Возится тут со мной, с тобой советуется…       Рената нервно усмехнулась. Слышал бы Ян, что отец говорил перед самым его возвращением! Потеря памяти явно сделала её брата доверчивее, хотя выглядело это наоборот — как настороженность и подозрительность.       — Знаю, я должен это понимать, — продолжал Ян, очевидно, заметив выражение её лица, — но не понимаю. Правда не понимаю. Что вы не поделили?       — Это ты должен мне сказать, — вздохнула Рената. Пальцы сами собой потянулись к волосам, но она, едва заметив это, резко отдёрнула руку и впилась в кожу ногтями другой.       Что там говорила Беата — что человеку с амнезией надо всё про него рассказывать? Ну вот она и расскажет. И постарается при этом не рассыпаться на месте. Ни к чему им всем видеть её в слезах и в истерике — ни Яну, ни Роберту, ни тем более двум немолодым пани за соседним столиком.       — Ты правда не помнишь? — переспросила Рената, тут же обругав себя за то, что тянет время. Роберт вот-вот вернётся, и тогда об откровенном разговоре можно будет забыть. Впрочем, может, это и к лучшему?..       — Что?       — Как он тебя ударил. После маминых похорон.       Ян заметно напрягся; лицо его приняло такое выражение, будто он перемножал трёхзначные числа в уме, да ещё под дулом пистолета.       — Нет? А я помню. — Рената почувствовала, как рука опять сами собой тянется к волосам, но одёргивать себя не стала. — Вы орали на весь дом. До сих пор как вспомню — в ушах звенит… А потом он швырнул тебя в стену.       Она не стала говорить, что Янек с Робертом ругались и до похорон, даже ещё до маминой смерти. Когда всё началось — за две недели? за месяц? Вряд ли раньше, чем за три. Сначала это были мелкие стычки: один огрызнётся, другой прикрикнет, потом они несколько часов, а то и дней, не разговаривают… Потом начались крики. Всегда наедине: собираясь поругаться, они каждый раз под каким-то предлогом отсылали девочек из комнаты или уходили сами. Но Рената каждый раз стояла под дверью, замерев от ужаса в ожидании, что отец однажды выйдет из себя и ударит Янека.       Это произошло только один раз. И та ссора стала последней для них всех.       — Я тогда подумала, что сейчас он тебя убьёт. — Один волосок остался между пальцами, и Рената, уже не стесняясь, принялась разглаживать его ногтями. — И вмешалась, бросилась между вами… Чуть сама под горячую руку не попала, но ты кое-как меня выволок…       Ян слушал, до белизны закусив губу и сжав кулаки. Неподалёку вдруг послышался резкий женский смех, и они с Яном одновременно вздрогнули. Такой чужой, неуместный звук…       — А… что было потом? — прошептал он так тихо, что Рената скорее прочитала по губам.       — А на следующий день он просто отвёз нас троих к бабушке — и исчез. На годы, Ян. На восемь чёртовых лет.       На мгновение стало тихо. Слишком тихо для этого дурацкого кафетерия, битком набитого людьми. А потом колонка в противоположном углу зашипела и, несколько раз поперхнувшись, разразилась бодрой прилипчивой мелодией.       — Бабушка говорила, правда, что он присылал ей какие-то деньги на нас, — продолжала Рената, ненавидя себя за эту попытку оправдать отца, — но на этом всё. Хотя, как выяснилось, с тобой он пытался связаться.       На последней фразе к горлу подступил липкий ком, который она поспешила загнать внутрь. Очень хотелось обидеться на Янека за то, что он даже ради неё и Беаты не попытался помириться с Робертом. Вот только сейчас, когда у него такой потерянный взгляд и очевидная дыра в голове, это было бы жестоко и мелочно. Гнусно, как сказал бы Римас.       — Ох… — Ян застонал и, с грохотом уронив локти на пустой стол, схватился за голову. — Зря я это спросил.       — А я зря ответила, — откликнулась Рената чуть более ядовито, чем хотелось бы. И тут же, едва заметив в толпе Роберта с подносом, одёрнула себя, выпрямилась и даже выдавила улыбку. — Ни к чему было ворошить прошлое прямо перед походом к психиатру. Сейчас ты только об этом будешь думать, всю картину ему испортишь… Прости меня, Ян.       Ян искоса взглянул на неё и тоже попытался улыбнуться.       — Ничего. Справлюсь.       — С чем это ты справишься? — Роберт поставил гружёный поднос, с диким скрежетом отодвинул стул и, усевшись, выжидательно уставился на детей.       — Да всё с тем же, — буркнула Рената и легонько пнула Яна под столом, чтобы помалкивал. Пусть отец думает, что они всё ещё не могут отойти после панической атаки на МРТ. — Врачам ведь ещё конца и края не видать.       Роберт вздохнул, смерил дочь угрюмым взглядом, но ничего не сказал. Только пожал плечами и принялся расставлять тарелки.       За обедом никто не проронил ни слова. Роберт метался взглядом между тарелкой и телефоном. Рената цедила растворимый кофе, ковыряла вилкой местное подобие салата «Цезарь» и украдкой изучала Яна. А тот вовсю наворачивал тыквенный суп и сэндвичи, будто не было ни панической атаки, ни разговора, и будто ему не предстояло вывернуть душу наизнанку перед незнакомцем.       Янек бы этого не вынес. Янек бы взорвал это молчание. Он бы нашёл какую-нибудь надпись на стене и сочинил к ней дурацкую рифму. Или пересказал по ролям обрывок разговора за соседним столиком. На худой конец, раскритиковал бы кофейную гадость в Ренатином стакане.       А этот… Этот человек с лицом её брата просто жевал. Чужие голоса, музыка, звон посуды и грохот стульев — всё слиплось в неразборчивый гул, тихий, как шум моря в ракушке. И сквозь него Ренате будто кто-то шепнул прямо в ухо: он не просто забыл прошлое. Он забыл, как быть собой.       — Кажется, тебе звонят, — вдруг произнёс он, легонько толкая её в бок.       Рената встрепенулась, выхватила из сумки вибрирующий телефон.       Беата.       — Алло? — выдохнула она в трубку, почти благодарная за передышку в ужасных мыслях.       — Реня, тут такое дело… — голос сестры должен был казаться виноватым или хотя бы смущённым, но Рената сразу поняла, что та едва сдерживает смех. — Тебя вызывают в школу. Пани Ольшанская настаивает, чтобы именно ты пришла.       — Что случилось? Опять кому-то расклады за деньги предлагала?       — Не-а. Просто хотела припугнуть пару дебилов, которые меня в коридоре зажали, а ксендз это увидел и ну орать: а-а-а, сатанистка, невинных детей проклясть пытаешься… Потащил к Ольшанской, та к директору. Я еле-еле настояла, чтобы самой тебе позвонить!       Тут Беата не выдержала и захихикала, однако Ренате было вовсе не до смеха. Проклятья и сатанизм — это, конечно, бред. Её сестричка, сколько бы тиктоков про колдовство она ни смотрела и как бы демонстративно ни зевала на уроках религии, никогда бы до такого не опустилась. Но когда ребёнка, который пытался защититься, кошмарят сильнее, чем его обидчиков… За это стоило устроить родной школе небольшую головомойку.       — Передай там, что буду в течение часа, — вздохнула Рената. — Господи, вот только этого мне сейчас не хватало…       Она оборвала звонок, залпом допила кофе и вышла из-за стола, прихватив сумку. Роберт и Ян уставились на неё с одинаковым недоумением.       — Ты куда? — спросил отец. — Что-то с Бетой, да?                    — Ага. Надо немного пояснить школе, как расставлять приоритеты. Ян, прости, пожалуйста, но к психиатру ты пойдёшь без меня.