Дай ему уйти

От глубинного волнения пальцы предательски дрожали, поэтому Тобирама уже вторую минуту не мог совладать с мудрёной завязкой на красном доспехе. Изуна лишь посмеялся на это негромко и ласково, а затем одарил его снисхождением: одно движение его руки сбросило звенящую тяжёлую броню наземь. — Вижу, ты уже весь горишь от нетерпения, — лукаво прищурившись, дразнил Тобираму он. Но тот только сглотнул звучно и, подняв на Учиху блестящий от возбуждения взгляд, коротко кивнул: — Да… — О, Сенджу, где твоё хвалёное хладнокровие? — рассмеялся Изуна уже громко, открыто и искренне, запрокидывая голову, чтобы нарочно обнажить уязвимую шею. Тобирама непременно припал к ней в жадных поцелуях, вылизывая, посасывая и терзая зубами, сгорающий заживо в своих бесконтрольных чувствах. От этих торопливых поцелуев и дразнящих укусов телу становилось приятно и жарко. Изуна поджал губы, ощущая, как полыхающее пламя возбуждения, обуявшее сейчас Тобираму без остатка, охватывает и его самого — обжигающая сладостная волна всколыхнула утробу и непременно разлилась теплотой в животе, потекла, словно тёплый сироп, ниже, к паху. — Тобирама… — Изуна сам не ожидал, что его голос прозвучит так хрипло, истомлено, так… зазывно. В этих тихих интонациях затаилась донельзя интимная просьба, которую Изуна так и не решился озвучить вслух: лишь ухватил несмелыми пальцами мозолистую ладонь Тобирамы и, робея с мгновение, аккуратно положил ту между своих ног. Глаза Тобирамы в тот же миг вспыхнули счастливым сиянием. — Изуна… — зашептал он Учихе в приоткрытые губы, опаляя их своим сбитым влажным дыханием. И стал сжимать осторожно в руке Изуну, гладить его, ласкать пальцами сквозь одежду. — Ты… тоже горишь. — Глупый Сенджу… — отвернулся в жгучем смущении Изуна, спрятав от Тобирамы помутнённый желанием взгляд. — Как не гореть рядом с тобой?.. Невероятная смесь эмоций отразилась на лице Тобирамы вслед за этой кроткой фразой. И Сенджу, так и не ответив, рухнул на колени перед Изуной и сдёрнул с его бёдер одежду нетерпеливо. — Тобирама, ками!.. — задохнулся мольбами Изуна, едва удержавшись на ногах от глубокого изумления. И, промычав гортанно, коснулся нерешительно белых спутанных прядей, утопив затем в них свои дрожащие пальцы. Учиха ненавязчиво притиснул голову мужчины к своему телу: Тобирама, оголивший Изуне низ, приник горячими губами к его паху и полностью погрузил в свой рот небольшой отвердевший член. — Ах… — только и выдохнул в томлении юноша, чувствуя, как обминает его изнывающую от желания плоть мокрый и горячий язык: дразнит, щекочет чувствительную головку игриво, изводит. — Тобирама-кун… ты… так торопишься… Но тот лишь промычал глухо в страстном блаженстве, сминая в жадных ладонях обнажённые Изуны бёдра, нежные и мягкие. Втягивая щёки старательно, сосал его член глубоко, утопая самозабвенно в сладострастном мороке и не помня себя от первобытного вожделения. — Тоби… рама… — задыхаясь от эмоций, выстанывал Изуна это имя в душной неге. И гладил Тобираму по затылку, будто бы успокаивая, стремясь чуточку присмирить его огненный пыл… пусть сам уже и толкался украдкой в этот пленяющий влажный рот. — Я… позволь и мне… — Мх… — выдохнул Тобирама, отстраняясь нехотя. Член Изуны выскользнул из плотного кольца его губ, мокрый от слюны, и Сенджу, словно не могший всё вкусом Изуны насладиться, облизнул его напоследок от основания и до самого кончика. — Изу-чан… ты не обязан… — Нет, — мотнул головой Изуна. Чёрные короткие прядки его волос прилипли ко лбу, блестящему от испарины. — Я хочу этого… — Изуна… — Тобирама смотрел пристально в его глаза, стоя перед Изуной на коленях и, казалось, медленно погибая от глубочайшей нежности. — Прошу, Тобирама-кун… — облизнув пересохшие от волнения губы, просил Изуна. Голос его подрагивал. — Позволь и мне… пососать тебя… Говоря это, Изуна жмурился и краснел ярко-ярко от смущения и стыда, однако Тобирама смотрел на него неотрывно и искренне считал: Изуна — прекраснейший, красивейший в мире человек. Оба раздевались торопливо и неуклюже. А затем, поцеловав друг друга глубоко, откровенно, соединились в любовном интимном танце под чистым небом на шёлковой траве. Изуна, лёжа на жёстком от напрягшихся мышц животе Тобирамы, ласкал его между ног, захлёбываясь неким упоительным и сладостным чувством, которому не мог дать имени. Сначала неуверенно ухватив в свои ладони твёрдый и упругий ствол Тобирамы члена, сжал, потёр его легонько, а затем — всё увереннее стал гонять пальцами вверх и вниз тонкую тёплую кожицу, исчерченную кое-где бледными венками. Где-то позади послышался сладкий полустон-полувздох, и Изуна вместе со стыдливым трепетом в животе ощутил чужое жаркое дыхание на своей промежности. Лежать на Тобираме так… так открыто, раскрепощённо, уязвимо, предоставив его взору самые сокровенные и интимные места своего тела… Изуне казалось, что его душа сейчас перед Тобирамой — нараспашку. Но всё же… Но всё же о том, чтоб прекратить это благостное безумие, не было ни единого помысла. — Изуна-кун… — позвал его Тобирама тихо, и внутри Изуны непременно всё сжалось: между ягодиц почувствовалось невесомое прикосновение прямо… прямо там, к этому потаённому месту. — …ты очень красивый здесь… — О, небеса… — взмолился Изуна шёпотом, сгорая в неловкости заживо. — Тобирама, прошу, не говори мне этого… не трогай меня там… — Тебе неприятно? — в хриплых интонациях Тобирамы явственно проскользнуло огорчение. Изуне сейчас хотелось провалиться сквозь землю, но он мужественно себя преодолел: — Нет, это не так… — сглотнув распирающий горло ком, заговорил он сквозь усилия. — Это очень приятно. Просто мне… мне невероятно стыдно… — Какие глупости, — откликнулся непременно Тобирама, вновь интимно касаясь Изуны. — Не нужно стыдиться своей красоты, прошу… Разреши приласкать тебя. Изуна украдкой выглянул из-за плеча. И тут же наткнулся на пристальный Тобирамы взгляд, лишённый всякой тени пигмента. Ах, как же от этого взора стало… необычно! И жарко, и стыдно, и волнительно. — Эта поза… очень развратна… — наконец, заключил Учиха, едва-едва осилив эти слова от беспокойства. — Мне не по себе… — Не думай об этом, Изу-чан, — наказал Тобирама твёрдо. И, погладив Учиху по внутренней части бедра, сжал в своей ладони его возбуждённую плоть. — Доверься мне… — Так уж и быть… — выдохнул Изуна. И тут же всхлипнул от новой волны блаженства, которая сладкими импульсами пробежалась по всем ниточкам его нервов. Желание накатывало, топило в инстинктах, и стыд постепенно отхлынул, сменившись затем облегчением и смелостью. — Приласкай меня, как тебе хочется… И в это же мгновение, сокрыв взгляд под сенью чёрных ресниц, окунул в свой рот взбухшую от горячей крови головку Тобирамы члена. Выдохнув шумно, ощупал кончиком языка каждый бугорок. Ненавязчиво пощекотал узенькую щелку уретры, словно изучая украдкой и смакуя каждое своё движение. Узел на ленте расслабился, и та спала — длинные волосы в тот же миг рассыпались по плечам, спали на бёдра Тобирамы тёмным водопадом и закрыли Изуне разрумянившееся лицо. Изуна же, заправив за ухо торопливо выбившиеся пряди, не остановился ни на мгновение. А лишь склонился к Тобираме так низко, как мог, с чистосердечным усердием обволакивая его своим мягким и нежным горлом. Раскрывая рот всё шире и обминая ласковым языком пульсирующий от крови член, он осторожно коснулся ладонью отяжелевшей мошонки. А затем, осмелев, ухватил её в ладонь аккуратно и стал мять, ласкать, дразнить игриво пальцами. Тобирама, выдохнув жарко в блаженстве, с минуту лежал без всякого движения, тая, словно лёд под солнцем, от этих откровенных ласк. А затем, придя в себя немного, тоже приласкал Изуну ртом между ног. — Мфх!.. — задохнулся Изуна эмоциями, широко распахнув веки. Он освободил дрогнувшую от напряжения плоть от оков своих губ и обернулся в искреннем недоумении к Сенджу: — Тобирама!.. Это… Это слишком! Не лижи меня там… — взмолился он. Но Сенджу не остановился ни на миг: — Ты сам разрешил приласкать тебя так, как мне захочется, — ответил он отстранённо. И, коснувшись мельком поцелуем тугого колечка мышц, снова мокро облизал Изуну от мошонки и до самого копчика. — Ах!.. — застонал вдруг тот и, не контролируя себя, выгнулся навстречу шаловливым губам и языку. — Мх, Сенджу… ты невозможен… Больше противиться этим интимным и будоражащим прикосновениям было невыносимо. Изуна, опустив веки, вновь заглотил крепкий ствол, как мог, глубоко, млея и мыча глухо от своего усердия и от мокрых ласк Тобирамы меж своих ягодиц. — Изуна!.. — недолгое время спустя простонал тот. — Я… я сейчас… — Излейся в меня, Тобирама… — приподняв голову и со звучным непристойным хлюпаньем высвободив член Сенджу изо рта, заявил Изуна. И, распаленный, стал сжимать и натирать обильно сочащуюся смазкой плоть, оглаживая её кончиком языка игриво. Тобирама зажмурился, напрягся. — Нет, Изуна… — воспротивился он, едва контролируя собственные бёдра. — Я не сделаю этого… — Ты сделаешь это, — звучал голос Изуны как мягкий, но в тот же миг окончательный приказ. На шее Тобирамы взбухли вены, напряглись сухожилия. — Изуна, прошу!.. — Я приму всё, не беспокойся, — говорил Учиха спокойно, словно не замечая, как напрягся и замер под ним Тобирама. — Ну же, Сенджу, давай… или ты хочешь сам? — Я… мне будет проще, если я… ох… — щёки Тобирамы пылали от стыда ярким багрянцем. — Ты точно уверен, Изу-чан? — Полностью, — заворковал сладко Изуна, вскинув мельком на Тобираму из-за обнажённого плеча пронзительный озорной взор. А затем, улыбнувшись украдкой, ловко соскочил с его живота и вздёрнул мужчину на ноги требовательно. — Давай-ка, Тобирама-кун. Покажи, на что способен… Он присел на колени у ног Сенджу, уложив на них скромно ладони. И посмотрел на Тобираму снизу с искренней просьбой в своих тёмных глазах. Тобирама колебался с полминуты… но всё же не смог воспротивиться. И сделал это: тесно встав к лицу Изуны, огладил ещё раз чувствительной головкой члена пухлые губки по кругу. Изуна, игриво поцеловав ту мельком, открыл рот приглашающе и снова посмотрел на Тобираму: зазывно, требовательно. Сенджу сглотнул тяжело и повиновался — уместив свою плоть Изуне в рот неглубоко, в левую ладонь уложил острый подбородок, помогая удерживать Учихе голову, а правой — стал спешно ласкать себя, задевая в торопливых движениях Изуне уголки рта. Изуна изредка касался Тобирамы, подразнивая. Игриво облизывая то уретру, то уздечку, уверенно подстрекал к неизбежному. И спустя минуту упоительно-невыносимого ожидания ему натужно брызнула на язык тоненькая белёсая струйка. Глаза Изуны, казалось, закрылись сами собой, когда он почувствовал вязкие и горькие капли, которые растеклись по его нёбу и внутренней стороне щёк. Пульсирующий член извергал горячее семя порциями, вздрагивая каждый миг в сладостной судороге. Тобирама жмурился в остром блаженстве: оргазм затянулся надолго, и Тобираму мелко потряхивало от удовольствия вплоть до того момента, пока последняя капля не исчезла у Изуны во рту. Изуна, приоткрыв веки, вновь неторопливо облизал Тобираму, полностью очищая его член от тягучей спермы. И отстранился, глотая нарочито громко и демонстративно — явно для того, чтобы Тобираму смутить, как тот смущал его недолгое время назад. — Ты кончил так много… — констатировал он, утирая свои губы и глядя Тобираме в глаза пристально, лукаво. Тот непременно вспыхнул от этих слов жгучим румянцем — покраснели даже кончики ушей. В эту самую секунду где-то в отдалении раздался глухой взрыв. За несколько миль от них по тот берег под небо воспарил необъятный дымный гриб. — Там война, Тобирама, — уведомил Изуна отстранённо, снова уложив член Тобирамы в свою ладонь. Его взгляд остекленел. Однако на этот раз не от паволоки возбуждения, а словно от глубинной невысказанной печали. — Мы оба предатели. — Это вздор, — непременно откликнулся Тобирама, оглаживая ладонью горячую Изуны щёку. Его слова звучали твёрдо, решительно. — Я никому ни в чём не клялся, чтобы быть предателем. Они сами затеяли эту войну, пусть теперь сами и разбираются с ней. Я же не собираюсь впутывать себя и, тем более, тебя в чужие смертоносные игры. Изуна промолчал. И, закрыв глаза, вновь погрузил Тобираму в свой рот с гортанным мычанием, явственно тая от блаженства. Кровь от члена Сенджу немного отлила после кульминации, однако, вновь оказавшись в плену тесных и жадных губ, Тобирама сквозь оглушительный стук сердца ощутил, как твердеет его плоть прямиком у Изуны за щекой. — Ох, Изуна… Я… я хотел сказать, что… — пытался выдавить он нужные слова из своей гортани, сбитый с толку и изнемогающий от этих интимных ласк. — …что не позволю этой войне задеть и ранить тебя. — А как же долг перед кланом? — отстранившись на краткое мгновение, вопросил Изуна. А затем, неотрывно глядя Тобираме в глаза, вновь окунул его член поглубже в своё тесное горло — медленно и аккуратно. Тобирама, зажмурившись, низко охнул и зашипел сквозь зубы: — Я… ох… чхал на долг, который обязывает поднять меч на любимого человека… это… мн-х… — стоны в груди было заглушить всё сложнее. — …безрассудство и безумие… я не хочу прогибаться под эгоизм других людей… Тобирама опустил потемневший от блаженства взгляд. И понял вмиг: Изуна, казалось, уже его не слышит, не осознаёт смысл сказанных слов, откровенно забывшись в своей страсти — цепляясь за сильные Тобирамы бёдра, он так самозабвенно и старательно насаживался на него ртом, обволакивая своей податливой глоткой, что позабыл обо всём на свете. — Изу-чан… — Тобирама, ненавязчиво сжав его голову в висках, придержал пылкого Изуну и отстранился, медленно выныривая из тесного рта. И усмехнулся украдкой, чувствуя, как Учиха упрямо потянулся вслед и напряг усердно щёки, явно не желая заканчивать свои ласки. — Изуна… ты увлёкся… Тот лишь вскинул на его лицо туманный отстранённый взор, горя и изнемогая от немого неистового желания. Тобирама опустился подле него на траву и заключил в тесные объятия. Ох, как же это было сладко. Как это было чудесно — целовать Изуне мягкие пухлые губы, сминать их жадно, пробовать на вкус и чувствовать затем во рту его мокрый и горячий язычок. О, Изуна просто сводил Тобираму с ума! Лишал напрочь всякого рассудка, отдаваясь Сенджу с таким упоительным рвением, что ненароком сам пленял Тобираму, заключая в душную темницу, построенную из вожделения и несмолкаемой страсти. — Тобирама-кун, — обратился к нему Изуна в горячей просьбе, ложась перед Сенджу навзничь и раздвигая ноги зазывно. — Я хочу тебя и здесь… Тобирама же и так всё понимал без слов: наспех окунув в рот два пальца, непременно приник к Изуне тесно и коснулся его меж ягодиц. Распаренное от желания тело под ним задрожало, затрепетало; Тобирама, огладив игриво по кругу маленькое колечко мышц, несильно надавил на него. И, содрогнувшись внутренне, ощутил, как погружается его средний палец в тесную и жаркую глубину. — А-а-ах! — тут же застонал Изуна истомлено, запрокидывая голову и кусая губу. — Тобирама… ещё… глубже!.. — Тебе приятно? — осведомился Тобирама тихо, вскинув на лицо Изуны хмельной помутнённый взгляд. Он проник внутрь средним пальцем практически полностью, и сейчас гладил Изуну изнутри, ласкал то поступательными, то круговыми движениями, то и дело норовя удвоить ласки. — Да! Да, мне очень приятно!.. — вскричал непременно Учиха в чистом блаженстве, растворившись в своей страсти окончательно. — Прошу тебя, ещё… Ему отчаянно хотелось уже слиться воедино, и по Изуне было видно прекрасно, что вот-вот, ещё секунда — и он сам оближет свои руки, чтобы ласкать и растягивать себя прямо у Сенджу перед лицом, дразня, провоцируя. — Тобирама!.. Но Тобирама, промолчав, вдруг лёг на бок, приник к Изуне со спины, прижавшись своей грудью к его острым лопаткам. И, просунув левую руку под Учиху, чтобы прижать ревностно к себе, закинул узкое бедро на свою талию. Изуна сцепил зубы крепко-накрепко и, не удержавшись, глухо замычал, распахнув широко слепые в страсти глаза: Сенджу окунул в него сразу два пальца настолько глубоко, насколько мог. И стал двигать рукой так резко, так яростно, что тело Учихи в его объятиях всколыхнуло от этих неистовых толчков. — Изуна… мой Изуна… — шептал Тобирама Изуне на ухо с глубинной нежностью и одурманивающей искренней лаской, пока снизу врывался в его тело ладонью в безумном бешеном ритме. — То... Тобирама!.. аха-а-а!.. — кривясь в страстном исступлении, Изуна, сам того не замечая, уже самостоятельно поддавался навстречу, сам насаживался на пальцы Тобирамы всё глубже. — Я!.. Я больше!.. М-гн! Тобирама вновь приник к его губам в глубоком и мокром поцелуе, оглаживая языком изнутри щёки и ровные рядки зубов, пока Изуна крупно содрогался в его объятиях, охваченный сильнейшим оргазмом. Его всего выгибало, все его мышцы затвердели и задрожали в сладостных судорогах. Его небольшой член напряжённо дрогнул, и семя брызнуло так натужно, что измазало Изуне не только живот, но и грудь. Тобирама солнечно посмеялся, поцеловав Учиху за ухом: — У кого-то не хватило выдержки и самоконтроля, м? — спросил игриво, вынимая пальцы из растянутой и мокрой от слюны дырочки. Эти слова, да ещё и тихое хлюпанье вслед за ними, непременно должны были Изуну смутить… но тот только простонал негромко, словно полностью с этим соглашаясь, и, измотанный удовольствием, податливо обмяк в объятиях Тобирамы. Отдышавшись и, облизнув пересохшие от стонов губы, Изуна приоткрыл один глаз. В эти тягучие секунды Сенджу, пальцами собрав немного остывающей спермы с его живота, неторопливо наносил ту Учихе меж ягодиц — очевидно для того, чтобы облегчить проникновение. — Тобирама… — зашептал Изуна интимно, обернувшись, чтобы заглянуть в глаза, и маняще выгибая поясницу. — Возьми же меня… не мучь… — Сейчас, Изу, сейчас… — повиновался Тобирама беспрекословно, прижимая к мокрой дырочке головку своего члена. — Изуна, любимый… я вхожу… Когда Тобирама толкнулся внутрь несильно, Изуне показалось, что весь мир вокруг него взорвался красочным фейерверком, а сам он воспарил в далёкие небеса. О, как это было хорошо… как это было приятно! — Тобирама, ну же… я приму тебя всего, мне совсем не больно… бери меня глубже… — лепетал Изуна сквозь сладкие стоны, как в забытьи. — Тобирама-кун, прошу, я так хочу тебя… — Да… да, сейчас… — отзывался Тобирама непременно на каждую его сладкую мольбу, а сам был словно не здесь, не в этом мире, напрочь утонувший в блаженстве. — Вот так, Изуна?.. — Да… — кротко откликнулся тот, когда крепкий и большой член заполнил его доверху, растянул до предела. — Ухм… как же мне хорошо… — и, обернувшись к Тобираме, заглянул в его глаза пристально, касаясь ладонью невесомо шрамированной щеки. — …а тебе хорошо со мной? Во мне?.. — Мне… безумно хорошо… — кривясь от чистейшего блаженства, ответил Тобирама искренне. И начал размеренные нерезкие движения. Этот древний загадочный танец любви… как слаженно, как дружно и славно они его танцевали. Двигаясь непрерывно в едином ритме, переполняли друг друга чувствами в этом теснейшем соитии. И так на душе от этого становилось хорошо! Тобирама, едва осознавая себя, подумал мельком, что он сейчас — животное. Дикий и необузданный зверь, что живёт неугасаемыми, непобедимыми инстинктами. Но Изуна так кричал, так изгибался под ним!.. Как сладко было чувствовать его ладони на своих плечах, его острые ноготки, от переизбытка чувств ненароком одаряющие его кожу царапинами, слышать его жаркие стоны и вскрики, которые сопровождали каждый Тобирамы толчок, словно лестное поощрение. На том берегу вдалеке снова прогремел взрыв. И в этот миг Тобирама вонзился в Изуну так неистово, что тот, запрокинув голову, вскричал блаженно и протяжно. Грохот войны раздавался опять и опять, и с каждым её глухим зазывом Тобирама, словно открыто смеясь ей в лицо, брал Изуну всё ревностнее, всё глубже, заглушая далёкие отзвуки битв его стонами и своим бесконтрольным утробным рычанием. Они открывались друг другу полностью, соединяли тела по-всякому: Изуна с удовольствием позволял Тобираме охаживать себя сзади, упираясь на колени и локти, словно они были не людьми, а волками. Затем ублажал Тобираму сам, скакал на его бёдрах самозабвенно, как если бы седлал послушного коня. Ложился на сочную траву, увлекая желанного мужчину на себя, чтобы тот покрыл своим сильным тяжёлым телом и полностью сделал своим. — Я… люблю тебя… я тебя люблю… — изнеможённый, вымотанный, стоя уже у предела, бессвязно и неосознанно бормотал Изуна, пока Тобирама, сжимая его ягодицы до красноты, ревностно насаживал его обмякшее тело на себя, раскачивая на своих сильных бёдрах. — И я тебя люблю, Изуна… я тебя очень люблю… — шептал в ответ Сенджу, счастливый абсолютно, всё врываясь в податливое и нежное нутро. Он, выбив из лёгких Изуны последний искренний всхлип наслаждения, прижал его к себе настолько крепко, что тот на миг перестал дышать. И, толкнувшись так глубоко, как мог, сам не сдержал низкого стона — излился обильно внутрь, в ласковую и жаркую глубину. — Я тебя никогда не забуду… никогда… — говорил Изуна обрывисто, без сил лёжа у Тобирамы на груди. Его губы едва шевелились. Спутанные длинные волосы разметались по его спине и плечам Тобирамы. — Ты меня только отпусти ненадолго, Тобирама… Тобирама, отчуждённый, абсолютно пустой после их сладостного танца, лишь мотнул головой, глядя отстранённо в небо: — Нет… — Прошу, отпусти… — зачем-то просил его Изуна, хоть Сенджу и понимал, что Учиха не сможет сейчас даже встать на ноги — так вымотался в страсти. — Умоляю, дай мне уйти… — Изуна, я тебя никуда не отпущу, — нахмурившись, заявил Тобирама твёрдо. — Никогда и никуда. Изуна не отвечал. — Изуна. Я буду рядом с тобой. Всегда, — продолжил Тобирама настойчиво. — Изуна, ты меня слышишь? Но Изуна не отвечал. Сердце Тобирамы замерло: дыхание Изуны после их бурного и глубоко соития сначала было шумным, сбитым, тяжёлым… и вдруг пропало. Вот просто… ни вдоха, ни выдоха не было слышно. Сенджу привстал на локтях. И мир вокруг вдруг осыпался осколками, что изранили непременно и тело, и душу. Изуна больше не лежал на его груди. Вместо него на Тобираме лежало его остывающее и бездыханное тело, белое-белое, обескровленное. Пряди чёрных волос скрывали под собой навечно закрытые глаза. Тобираму изнутри пронзила необъяснимая и невозможно сильная боль, словно некто незримый вонзил в его утробу старый изржавевший меч. — Изуна… — затряс он за плечо своего возлюбленного, с ужасом ощущая на ладонях неживую твёрдость и холод окоченения. — Изуна… прошу, не уходи… Но все мольбы теперь были тщетны. По животу Тобирамы вдруг начало разливаться что-то густое, тёплое, вязкое. — Нет… Он занырнул рукой под рассыпавшиеся густые чёрные пряди. Его ладонь, задрожав, замерла на миг… но всё же опустилась Изуне на талию. — Нет!.. — закричал Тобирама совершенно бесконтрольно, когда пальцы окунулись во влажную рану, длинную и узкую, рассекающую мышцы до смертельной глубины. — Нет, умоляю, Изуна, не уходи!.. Но Изуны больше не было здесь, рядом с ним. Он был в другом месте. В другом далёком-далёком, неизвестном Тобираме месте. И теперь рядом с Тобирамой остался лишь тревожный шёпот ветра, который умоляюще шептал ему на ухо опять и опять: «Прошу… отпусти меня…» — Изуна!.. — раскрыл Тобирама глаза, в которых взбурлила раздирающая душу смесь паники и безысходности. Он задыхался. Вокруг было душно. Душно... Изуна был не здесь… Пустая комната повстречала Тобираму одной лишь ночной тьмой и тишиной. Вокруг больше не было зелёных прерий, травянистых волшебных волн, чистого неба и журчащей реки. Вокруг Сенджу был его родной дом с привычными татами, сёдзи и фусума, а под его спиной — родной футон. Спальная юката же вымокла от холодного пота и прилипла к телу. — Изуна… — позвал Тобирама неслышно, лишь одними губами говоря это желанное имя. — Прошу, прости… не покидай меня… Но тщетно всё это. Тобирама хоть и не хотел в это верить, но понимал прекрасно: Изуна растворился в вечности навсегда, как растворился в ночи этот сладостный сон, где они были вместе, были одним. Тобирама встал, чтобы омыть своё липкое тело в офуро. А затем, как и многие ночи до этого, спуститься в свою лабораторию в подвальном помещении, оставшись в абсолютном одиночестве. Наедине лишь со свитками и кандзи, слегка неровными от его дрожащей ладони…