Дай ему уйти

Духота сгущалась в подвале незримым обволакивающим облаком; пахло плесневелой сыростью. Здесь витал едва уловимый запах смерти: запах запёкшейся крови и человеческих внутренностей, что были ещё свежи. Разделанное в груди тело ещё не окоченело, но всё же… взмывавший под потолок трупный дух, казалось, въедался в собственную кожу и мышцы, заранее превращая те в гниль. Тобирама, отпрянув от трупа ненадолго, покривился. Опустил голову, зажмурился. Его сейчас никто не видел. О нём сейчас никто не знал. Никто не знал о том, что это отчаяние в его взгляде, которое мелькало изредка в повседневности, уже окончательно выжгло измотанное сердце Сенджу безумием. «Безумие… это безумие…» — повторял Тобирама себе это слово день ото дня, как мантру, внушал, старался вразумить собственное сознание. Но руки его, непослушные, всё равно созидали под покровом ночей спутанные кандзи печати. Это был голос совести, он постоянно кричал «Сумасшедший! Одержимый!», но ни тело, ни разум, ни сердце упрямо не откликались. Что с ним творилось? Что за странный горький туман окутывал его душу? Тобираме казалось: это — проклятие. Божья кара ещё при жизни. Подарок демонов, благословение ада. Сенджу мучился. Он сильно страдал. Не находил себе места уже который год. Еда почему-то утеряла вкус, дни — утеряли смысл, а мир вокруг… а мир вокруг словно поблёк, уничтожил свои краски, стал серым и отстранённым. Словно что-то важное умерло в жизни Тобирамы… И Тобирама прекрасно знал, чья смерть способна обречь на подобную безысходность. Он прекрасно знал — в его жизни умерла любовь. Ох, это безумие! Это грязь, это жестокость! Тобирама завертел головой, выниривая из удушливого морока сомнений, и продолжил раскладывать на столе инструменты. Но ведь он всего-навсего стремился вернуть себе любовь! А это цель возвышенная, всеблагая! «И эта цель оправдывает любые средства», — всё твердил и твердил себе он, как лозунг своего существования, пачкаясь в крови незнакомого ему рядового шиноби. Когда Изуна ушёл, что-то сломалось внутри Тобирамы. Ведь, уходя, тот забрал с собой, казалось, не только счастье Сенджу, но и его сердце. Большое сердце, честное, открытое и справедливое. А на смену ему оставил в груди Тобирамы плохую подделку, пустотелый насос, который не умел ни сочувствовать, ни радоваться искренне, ни покоряться зову совести. Куда Изуна ушёл с его сердцем? В какую страну? Тобирама не знал. Он сжал на груди одежду в том месте, где глубоко-глубоко, где-то под лёгкими, сильно болело. Болело, мучило, изнывало (пусть и осталась там одна только пустота). Лишь в одном Сенджу был уверен наверняка: остывшее тело Изуны упрятали в заколоченный ящик и опустили под землю. Отдали вечности, как дар или же жертву. И вечность забрала его себе с жадностью — его красоту, теплоту, румянец. Она окутала его темнотой и сыростью, наполнила мелкими подземными тварями, которые истачивают неживые мягкие ткани до сих пор, до нынешней секунды. Тобирама сжал кулаки, чувствуя, как всё его естество охватывает мелкая дрожь от обиды, невысказанной злости и омерзения. Зачем он позволил ему уйти?! Зачем отпустил?! Зачем отдал его прекрасное молодое тело во власть низменного разложения? Зачем?.. — Агх… — подавил Тобирама в гортани беспомощный стон, чувствуя, что больше не может стоять на грани. Он сдавался; его сознание, одержимое утерянной любовью, меркло. Меркло так же стремительно, как и взгляд Изуны когда-то, навечно сокрытый под холодной пеленой век. Ему хотелось кричать. Кричать, метаться и разрушать. Ему казалось, что лишь на это он годен теперь. Уж лучше так, чем созидаемая им техника, построенная исключительно на смерти, боли и трупах. Тобирама замер напряжённо, стоя у грязного от крови металлического стола. Лицо его, где не читалось ни единой эмоции, посерело. Сенджу шумно сглотнул. А затем сунул руку за пазуху. Тонкая и невесомая прядка чёрных волос в его ладони — единственное напоминание об этой любви, оставшееся у Тобирамы. Он сжал гладкий пучок в кулаке и глухо выдохнул, решаясь. Когда Изуна был рядом, Тобирама даже чувствовал, как пахнет солнце. Он чувствовал всё! Весь мир вливался в него, словно тёплая и ласковая река: баюкал шелестом листвы, успокаивал ручейным журчанием, забавлял рассыпчатым и славным его, Изуны, смехом. Но когда Изуна погиб, то весь мир погиб вслед за ним. Но Тобирама не сдастся. Тобирама не погибнет также. Он воскресит своё утерянное счастье и… и Изуну вместе с ним. Молодой мужчина лет тридцати лежал недвижимо и пустым взглядом смотрел в потолок, растерзанный изнутри скальпелем. Тобирама, положив ладони на его лицо, опустил трупу веки — жаль только, что для этой светлой цели нужны чужие невинные жертвы. Эта ночь была обязана стать последней в веренице таких же бессонных однотипных ночей. Те подарили Тобираме глубокую синеву под глазами, нездоровую бледность и глубокую складку меж хмурых бровей. Но сегодня в этом сумрачном душном подвале всё должно прекратиться. Солнце вспыхнет вновь. Птицы, как раньше, воспоют его лучам гимны. Безнадёжно отчаявшийся вернёт себе веру. А умерший воскреснет. Тобирама скитался в этой жизни, словно в тумане. Его цель была бесформенная, эфемерная, безумная. Но Сенджу, складывающий в данный миг печати торопливо, усердно придавал ей форму и суть. Округу наполнил вязкий туман чакры. Этот туман впоследствии превращался в хрупкий пепел, в серый прах, который окутывал собою бездыханное тело. Он, будто бы живое аморфное существо, поглощал его постепенно, пока лицо трупа полностью не скрылось в серых тонких лепестках. «Сегодня у меня должно получиться… — размышлял Тобирама отстранённо, пока его нутро тихо раздирало мучительной смесью ожидания, страха и напряжённого предвкушения. — В прошлый раз мне удалось вернуть мышечную структуру. Я был невероятно близок. Значит, сегодняшней ночью я сделаю это!» Пепел, укрывший мёртвого мужчину, замер. И в то же мгновение, будто обозлившись резко, вонзился в обмяклые мышцы и органы с жутким шипением, как густой рой хищных насекомых. Тобирама застыл, напряжённый. Шевеление на столе продолжалось около минуты, а затем всё стихло. Перед Сенджу остался лежать лишь объёмный серый сугроб, осыпающийся на пол блеклыми снежинками праха. «Я снова… потерпел неудачу? — охладело у Тобирамы всё внутри. — Нет… не может быть…» Он подошёл осторожно к серой пепельной кипе. В чертах его вновь, как и множество раз до этого, отразилось болезненное отчаяние, но глаза теперь остались сухими — видимо, все слёзы вытекли, кончились. Тобирама, робея с мгновение, опустил свою ладонь, утопил её в мягком прахе. И смахнул тот немного с неживого лица. И в это же мгновение случилось невероятное! В его глазах вспыхнул блеск — тот самый блеск искренней и безудержной радости, которая расцветает в сердце при долгожданной встрече. — Изуна… — зашептал Тобирама, утеряв голос от наплыва чувств и чистого счастья. — Изуна… здравствуй… Окутанное невесомым пеплом, лицо Изуны было серым и безжизненным. Но Тобирама ликовал! Он, наконец, добился своего! Изуна теперь здесь, снова здесь. С ним… Тобирама принялся торопливо смахивать с его тела горстки лёгких пепелинок, отчего те разлетелись по всей лаборатории и теперь витали в воздухе крупной удушливой пылью. — Изуна… мой Изуна, ты вернулся… — всё шептал и шептал он, словно в забытьи. — Я так тосковал по тебе… Но Изуна отчего-то не отвечал. Единственное, что отличало его от трупа, лежащего на этом столе минутой ранее, — цельная грудная клетка, мерно вздымающаяся и опускающаяся от дыхания. Тобирама стряхнул остатки пепла с белой юкаты. И понял в то же мгновение — это погребальная одежда. Изуну в этой юкате отдали земле. Сенджу ту вмиг сдёрнул с желанного тела, как ненавистное напоминание — он не хотел об том даже думать. Изуна больше не в земле, а его душа возвратилась из далёкой таинственной страны. Он вернулся к Тобираме. Он рядом!.. Обнажённое тело Изуны было бледным и безвольным, словно Учиха являлся куклой в человеческий рост. Тобирама коснулся его щеки — та была прохладная, сухая и гладкая, словно бумага пергамента. Кожа на ней расцветала кружевной паутинкой трещин, похожая на пережжённую глину. Но Тобираме сейчас на это было откровенно плевать. Его интересовало совсем другое. — Изуна… неужели это правда? — заговорил Тобирама низко в тихой панике. Сиплый голос его не слушался. Глаза Изуны окутывал белый бинт. — Нет… — шептал в испуге Тобирама, отворачивая повязку, чтобы увидеть чёрные славные глаза. Ведь он так этого ждал, столько об этом грезил!.. — Нет!.. — вскричал горько Сенджу, когда из-под повязки на него взглянули пустые глазницы. Они смотрели отстранённо, смотрели куда-то в самую глубину его души, окатив ту болью, тьмой и горем, словно ледяной водой. — Нет, этого не может быть… Я не верю… Он не мог их забрать у тебя… Но слухи о Мадаре, забравшем глаза родного брата во имя силы, очевидно, оказались чистейшей правдой. Сенджу, скрывая вновь под бинтом пустой взгляд любимого человека, вдруг ощутил, как помокрели у него щёки. Не все слёзы, оказывается, излились вовне. Немного осталось и для этой долгожданной встречи. Но воссоединение это, увы, не несло в себе ожидаемой радости. Ведь Изуна не говорил ни слова и не реагировал никак на прикосновения. Единственный признак жизни — мерное и глубокое дыхание. Тобирама поднял его безвольное тело со стола, грязного от крови и пепла, и заключил в тесные объятия. Прижался, притиснулся лбом к его шейному изгибу, зарываясь затем поглубже носом в длинные чёрные пряди неубранных волос. Он приникал к Изуне, вжимался в него практически неосознанно, словно хотел найти в нём укрытие — спрятаться от себя самого. Сбежать от своей мерзкой натуры. Забыться в любимом человеке, чтобы не видеть… Тобирама жмурился отчаянно, кривя губы горько. …чтобы не видеть собственной отвратительной жизни, своих ужасных поступков. Вся утроба Тобирамы, пусть тот был ещё молод, уже была пропитана грехом. Грехом настолько порочным, настолько марающим, что никакая молитва, никакое раскаяние не будет от него спасением. Грех лжи, грех убийства, грех осквернения… Тобирама сжал челюсти до зубного скрипа, стискивая любимую душу в своих объятиях всё крепче: зачем? зачем он поступает так? Сенджу было тошно от себя самого, но он просто… просто не мог остановиться. Он ранил Изуну при жизни множество раз, он стал тем, кто отдал его душу на растерзание шинигами… А затем, стоило лишь Изуне воспарить незримой чистой силой в небеса, чтобы упокоиться, Сенджу снова вырвал его душу из божественных ладоней и вытянул обратно, в этот серый жестокий мир. В эту тесную, тёмную, пыльную лабораторию, где затхлый воздух был пропитан кровью и запахом разложения. Тобирама сам не понимал — по какой причине?! зачем?! Зачем он так измывается над Изуной даже после его кончины? Сенджу искренне верил всем сердцем: Изуна достоин рая, достоин покоя и небесной блажи. Он хотел этого для человека, чью жизнь самовольно прервал, но… но не мог с этим смириться. Не мог! Он хотел Изуну здесь! В этом нечистом и грешном мире! Тобирама, изобретая эту технику, видел в отражениях зеркал и витрин лишь нелюдя, бесчеловечного и жестокого эгоиста. И в тот же миг отворачивался торопливо, кривя губы в омерзении. Но не мог ничего сотворить со своими жадными и требовательными пороками, со своими сокровенными грязными желаниями — желаниями касаться Изуны не только мыслью и сердцем, а и собственной плотью. Владеть его безумно притягательным телом, его горделивой и красивой душой. Тобирама целовал эти желанные губы, сейчас холодные и обескровленные, и понимал прекрасно: он унижает Изуну, он его оскорбляет. Оскверняет. Его душа уже должна была пройти сквозь тьму чистилища, оставив позади всю земную боль и сожаления, чтобы затем возвыситься в Чистом Мире… однако Сенджу не мог этого допустить, не мог с этим смириться. Жаркие поцелуи ласкали белые неотзывчивые губы, а ладони Тобирамы гладили Изуну везде, словно осматривая кропотливо прикосновениями его тонкое тело. — Изуна… Изуна… — шептал Тобирама безумно, теряя себя от нежности. — Ты слышишь меня, Изуна? Но в ответ — одно лишь молчание. Ох, неужели душа Изуны уже очистилась в Чистом Мире, утеряв абсолютно все воспоминания и земные привязанности? Нет, того не могло быть! Просто не могло быть! Сенджу вдруг содрогнулся, ощутив, как его ладонь, оглаживающая Учихе ласково узкую талию, наткнулась на изъян. На тонкую, но невыносимо глубокую рану, которая опоясывала Изуне бок и имела уже сухие спёкшиеся края. — Тобирама… — вдруг едва слышно откликнулся тот. Имя его было произнесено практическими одними губами, но Сенджу этого хватило сполна! — Изуна!.. — непременно откликнулся он с огромнейшим облегчением. — Я здесь. Я рядом… Он так хотел быть с ним вместе, когда ещё не раскрылся ящик Пандоры. Когда ещё существовал призрачный шанс всё изменить. Он хотел стать с Изуной близкими людьми, доверять друг другу, заниматься любовью. О, сколько ночных часов посвящал он этим потаённым мечтаниям! Этим сокровенным грёзам, в которых он видел ярко, словно наяву, мутный от наслаждения Изуны взгляд и эти пухлые губы, украшенные усталой улыбкой блаженства. Сколько воображал он себе, как они вдвоём сбегают с полигона, где бушует война, далеко-далеко в леса, пока полностью не утихнут за спиной гомон битв и крики погибающих солдат. Как они убегают вместе прочь от кровавого ада, чтобы любить друг друга сладко и долго, свалившись в сочную траву или кипу листьев. Скидывают удушающе тяжёлые доспехи, обнажают тела, открывают друг другу души… и сродняются, сливаются вместе в невыносимо сладостном и истомляющем танце любви, как два одиноких ручейка соединяются в буйную реку... Но эти сны всегда заканчивались одинаково. Заканчивались ласковым шёпотом, что просил нежно и грустно: «Отпусти меня…» — Пожалуйста, отпусти меня… Тобирама покривился бесконтрольно. Боль и глубокая печаль вспыхнули внутри, словно смертоносный пожар. Он обнимал лёгкое воскрешённое тело Изуны настолько ревностно, что босые серые ступни не касались подвального пола. — Умоляю, отпусти меня, Тобирама… — всё шептали ему на ухо холодные иссиня-белые губы. — Дай мне уйти… прошу… — Нет! — закричал Тобирама отчаянно, сжимая в объятиях живой труп любимого человека. — Я не могу! Не могу! — Тобирама… молю, отпусти… Руки Изуны свисали вдоль тела безвольно, слабые. Чакры его практически не ощущалось. Разработка Эдо Тенсей была завершена, заключил Тобирама, но требовались ещё кое-какие правки.