Дай ему уйти

Как они полюбили друг друга? Как смогли открыться друг другу в неудержимом потоке этой бесчеловечной войны? Тобирама, омывая серое тело Изуны в тесном офуро, размышлял об этом отчуждённо. — Тобирама-сан, — с забавной несмышлёной вежливостью окликнул его мальчик, которому было на вид лет восемь, не больше. — Я не хотел поднимать на тебя оружие. Мне сказал так сделать ото-сан. Поэтому… ничего личного, ладно? — Как ты выследил меня? — ошеломлённо округлил глаза Тобирама, выходя в ночь из-за широкого древесного ствола. — Я тоже, вообще-то, шиноби. Как и ты, — подмигнул ему второй сын Таджимы. И затем, дразня, бесстрашно показал Сенджу язычок (очевидно, полностью уверенный в своих силах и не боявшийся Тобираму ни капли). Тобирама же надул непременно щёки и, скрестив на груди руки, отвернулся от Изуны горделиво. — Я тоже сделал это по приказу отца, — буркнул чуть погодя. — Тогда эта ситуация получилась такой глупой, — нахмурил свои чёрные бровки мальчик в недоумении, опустив голову. Тобирама вскинул на того искоса пронзительный взгляд: — И выставила нас послушными безвольными баранами, — помедлив с мгновение, поддержал он, полностью солидарный. — Отвратительно, что я не мог воспротивиться только по той единственной причине, что являюсь ребёнком! — Угу… — понурился Изуна ещё пуще. — Пока мы слабые дети, нужно делать так, как хочется взрослым, — скандировал Тобирама жарко, явственно недовольный несправедливостью мироздания. — Не всегда, — вдруг вклинился в его пламенные рассуждения Изуна. — Можно делать и по-своему. — Как? — в замешательстве скривился Сенджу. А Изуна только посмеялся игриво и звонко: — По секрету, — шепнул он в ладошку лукаво. — По секрету? — переспросил Сенджу в чистом изумлении, выгнув белёсую бровь. — Ну уж нет. Брат пытался. И вот, что из этого получилось — скверная и страшная передряга! — Нужно просто не быть рассеянными дурачками, как наши братья, — пожал плечами Изуна. — Мы же с тобой сейчас преспокойно общаемся. И не пытаемся друг друга убить, как следовало бы, — прислонив пальчик к своим пухлым губам, самозабвенно философствовал мальчишка, постепенно вгоняя Тобираму в чистый шок своим беспечным поведением. — Вот тебе и секрет. Тобирама сам не знал, каким образом Изуне удалось убедить его столь легко и непринуждённо. Тёплая вода пела тихим плеском и струилась по недвижимому телу. Она вымочила бинт на пустых глазницах, утяжелила густую копну тёмных волос. Тобирама гулко сглотнул, размеренно водя мочалкой по серой спине воскрешённого. С самой первой встречи разговор между ними неведомым образом завязывался сам собой, и общение их выходило свободным, долгим и слаженным. Ни с кем Сенджу не мог так общаться! Так открыто и свободно, при этом не чувствуя ни капли уязвимости и дискомфорта. Пусть Учиха Изуна и являлся отпрыском враждебного клана, но он был единственным в мире человеком, кто мог коснуться души Тобирамы. Как смычок касается хрупкого инструмента, он как никто другой умел играть на струнах его души невероятно сладкую и прекрасную симфонию, трепетно и нежно резонируя с его сердцем. Ах, как чудно было проводить с Изуной время! Как прекрасно! Тобирама с каждой встречей поражался всё глубже: как умел он быть таким открытым, чистым и вежливым человеком среди всей этой грязи, жестокости? Как сохранил свою человечность и кротость среди этой кровавой войны? Сенджу никогда этого было не постигнуть. О, эти свидания впоследствии стали не просто их личной тайной, а и настоящим сокровищем, интимной, сладостной и робкой привязанностью. Но следовало бы отметить, что из-за этих их «секретов», которых с течением времени становилось всё больше и больше, у обоих глубоко в душе поселился страх наказания, а затем — и страх казни. Но по мере взросления, пока Изуна хорошел, а Тобирама привязывался к нему всё сильнее, в сравнении с радостью долгожданной встречи все эти страхи вообще что-либо перестали значить… Тобирама снял с себя всю одежду и опустился к Изуне в офуро. Из деревянного бочонка непременно полилось через край, однако Сенджу упрямо расположил своё тело в тёплую воду по грудь, укладывая на себя безвольного Изуну, который лишь изредка двигал то рукой, то ногой. И движенья эти, очевидно, не значили ничего совершенно... — Изуна… — зашептал Тобирама трепетно, заправляя мокрыми пальцами за ухо Изуны недлинную чёрную прядку. — Я так скучал. Расскажи, куда ты уходил от меня? Но Изуна не отвечал. Его губы не шевелились, а голова была запрокинута Тобираме на плечо свободно — слабая шея не всегда её удерживала. — Я хочу… я хочу попросить прощения, — шептал Тобирама сбито, омывая нежно Учихе бёдра и живот. — Я сделал так много плохого… Но в ответ услышал лишь шёпот, слившийся с шелестом листвы извне: — Отпусти меня… Сенджу поджал тонкие губы раздосадовано. А потом обхватил своими сильными руками его грудь и притиснул ревностно к себе в крепких объятиях, жмурясь и глухо дыша Изуне в шею. И обнимал его вот так долго-долго и крепко-крепко. Не отпуская. После омовения Тобирама обтёр тщательно его обнажённое тело, стараясь не думать, каким холодным то было на ощупь, каким блеклым было на вид. И тихо увёл его за руку в свои покои, наглухо захлопнув за собою бамбуковые створки дверей. Он держит Изуну за руку — всё внушал он себе — любимого и славного Изуну. Изуна — не мертвец сейчас, нет, он живой. Просто разбуженный от долгого сна. Воскрешённый. Но не… не мёртвый… Тобирама, прижимая Изуну к футону своим телом, целовал его губы долго, мокро и жарко. Пусть Учиха и не отвечал совсем на его ласки, Сенджу этой близостью искренне наслаждался. Он очень соскучился. И стремился к их воссоединению всем своим естеством. Но встреча, увы, была совсем не долгой. — Отпусти… и я дождусь… — вкрадчивым шелестом летней листвы слетели эти слова с иссушенных губ перед тем, как Изуна снова растворился в небытии, оставив вместо себя на футоне Сенджу лишь горсть пепла и мёртвое тело незнакомца, грязное от запёкшейся крови. Тобирама кусал запястье до крови, чтобы его отчаянный крик не услышали домочадцы. Он так долго и усердно стремился к этой встрече, так изнывал в своей одержимости, что не подумал о возможных последствиях. Поэтому в конечном итоге он воскресил не Изуну. Он возродил первородную боль горькой утраты, с которой невозможно смириться. Та с течением времени словно притупилась, приглушенная желанием увидеться вновь. А теперь его отчаяние было неизмеримо. Изуна снова покинул его, даже толком не попрощавшись. Оставил в удушливом ночном одиночестве. Тобираме бы стоило привыкнуть, но нет. Червоточина горя в сердце всё ныла и ныла, и боль с каждым днём становилась всё мучительнее. Вернуть Изуну он больше не пытался. Тот всегда был подобен ветру — ускользающий сквозь пальцы, лёгкий, свободолюбивый. И Тобирама понимал — снова пережить эту безумную скорбь, когда возлюбленный рассыпается на его руках серой пылью, он сможет вряд ли. Сенджу улыбнулся, пусть глаза его и были печальны. Изуна — ветер. Так пусть улетает. Ловить его в ладони тщетно. Уж лучше мечтать о ласковом неосязаемом дуновении в летний зной. А эта аморальная техника — вздор.

***

Вечерело. Изуна сидел на залитой багряным солнцем энгаве, созерцая розовый далёкий небосклон. В его руках дышала паром глиняная чашечка с чаем, а на губах теплилась улыбка, нежная, чуточку мечтательная. Учиха отдыхал этим вечером, наслаждаясь красотой мира и думая о своём. Округу переполнял природный гомон: стрекот цикад, крик стрижей, песни сверчков. Но в то же время на крыльце его скромного дома было невероятно спокойно. Тобирама недолго медлил, колеблясь, перед тем, как войти за ворота его маленького сада камней. Но затем преодолел себя и явился к Изуне с визитом. Изуна сначала был явственно удивлён. Но затем улыбнулся ему в тот же миг приветливо: — Здравствуй, Тобирама, — поздоровался он, вставая, чтобы коротко поклониться Сенджу в приветствии. — Я ждал тебя. Тобирама, выпрямив спину после поклона, не смог сдержать лёгкой улыбки: — Здравствуй, Изуна, — он, сказав эти слова, тайком изумился тому, как хрипло и проникновенно позвучал его голос. — Надеюсь, я не сильно задержался… Изуна вдруг рассмеялся так солнечно, что, казалось, сияние его улыбки было даже ярче, чем солнечные лучи: — Ты пришёл как раз вовремя, — обратился он к Тобираме с гостеприимством и лаской, пока тот разувался неторопливо у энгавы, чтобы не замарать подошвами выметенное крыльцо. — Я уже установил сёгибан. — Ты как-то говорил мне, что не знаток в шахматных стратегиях, — присаживаясь на макуру за низкий стол напротив Учихи, заметил Сенджу. — Так и есть. Но это не станет проблемой. Ведь сейчас со мной рядом мудрый учитель, — ответил Изуна. И подмигнул Тобираме игриво: — Надеюсь. В груди у Сенджу непременно потеплело. И он, на мимолётное мгновение закрыв глаза, вдруг остро ощутил, как пахнет солнце, как вкрадчиво поёт шелестом листва, как чист и свеж вечерний воздух. Он вдруг всем своим естеством почувствовал все три грани счастья: уют, доверие и любовь. — Я угощу тебя чаем, Тобирама… — уведомил Изуна перед тем, как скрыться за тихо шуршащими фусума в глубине своего дома. Ах, как это было славно. Как это было чудесно — быть вместе, только вдвоём, отпустив мирскую суету, все сомнения и печали. Сонливая безмятежность, глубинное умиротворение и искреннее наслаждение переполняли сейчас душу Тобирамы. Он был счастлив. Счастливо абсолютно! Счастлив потому, что может вот так просто смотреть на Изуну: на его длинные чёрные волосы, невесомо развевающиеся в потоке лёгкого ветерка, на его спокойное и отстранённое лицо, на его нежные белые руки, замершие в очередной раз над белой фигуркой. Ах, как же трепетала его душа, стоило лишь словить на себе мимолётный ласковый взгляд чёрных глаз. Как билось его сердце от этой славной улыбки! — Надо же, ты забрал моих дракона и коня, — дулся Изуна смешливо, однако в его словах не мелькало и капли огорчения. — В следующий раз попробуй пойти пешками вначале, — улыбнулся ему Тобирама. И поразился сам себе: ох, какой искренней и открытой эта улыбка получилась! А ведь, казалось, его губы даже забыли, что могут так улыбаться. На Изуне была надета лёгкая льняная юката, а на плечах лежало зелёное хаори, укрывая от вечерней прохлады. Длинные пряди были вплетены в нетугую косу, что покоилась сейчас на груди. Тобирама вдруг окунулся в яркое блаженство, чистосердечно наслаждаясь образом любимого человека: таким домашним и открытым Сенджу видел Учиху впервые. Он, задержав ненадолго в пальцах фигурку над сёгибаном, задумался. Да, он никогда не видел Изуну таким. Никогда не пил с ним чай на энгаве, говоря отстранённо о обо всём, о чём хотелось бы поговорить. — Тебя что-то беспокоит, Тобирама? — осведомился тот любопытно, сдвинув фигурку на несколько клеток вперёд. Но не успел отнять Учиха пальцев, как на них приземлилась широкая мозолистая ладонь. Тобирама увлёк руку Изуны вслед за своими движениями; слон заскользил по доске, возвращаясь на место, а на смену ему пальцами Изуны Тобирама выдвинул на арену иную фигуру — коня. — Не подставляй свои фигуры под бой, — объяснил он, спрятав от Изуны задумчивый взгляд. — Впредь буду внимательнее. Спасибо за подсказку, — улыбнулся Изуна робко, когда тёплое прикосновение их ладоней разорвалось. — Я так рад, что теперь ты можешь отдохнуть вместе со мной. — Последняя миссия оказалась тяжела для меня, — поведал Тобирама неохотно. — Я так вымотался, исполняя её… — Не волнуйся, всё уже позади, — успокаивал его Изуна, и голос его звучал нежно и тихо, словно фурин пел ветерку свою любовную песню. — Давай просто насладимся игрой. — Я не хочу её заканчивать, — заявил вдруг Тобирама. Его лицо вдруг посерело необъяснимо, а взгляд померк. — Почему? — осведомился Изуна в искреннем удивлении, вновь взяв в свои тонкие ладони чашку с остывающим чаем. — Я ведь знаю. Знаю, что случится дальше… — заговорили в ответ глухо и печально. — Ты подаришь мне короткое утешение… и вновь уйдёшь. Покинешь меня, как и многие ночи до этого. А я этого не хочу. Я этого больше не хочу… Но Изуна вдруг рассмеялся на это так звонко, открыто и чистосердечно, что Тобирама не смог скрыть во взгляде огромного удивления. — Ох, Тобирама! Какой ты забавный!.. — почему-то хохотал Учиха. — Будем считать, что эта пешка — бесстрашный герой войны. И Изуна, игнорируя абсолютно все правила честной игры и перескочив своей пешкой множество клеток и фигур, поставил королю Тобирамы мат. — Вот, погляди. Игра закончилась, — солнечно ворковал он, жмурясь от своей яркой улыбки. — Но я всё ещё с тобой. Тобирама, уперев сжатые кулаки в колени, застыл в чистейшем изумлении. — И я никуда не собираюсь уходить. Сыграй ты со мной хоть одну партию, хоть сотню, — Изуна смотрел на него игриво, но в то же время — с глубокой и преданной нежностью. — Уж не беспокойся об этом! Настойчивая улыбка так и просилась на дрожащие от эмоций губы, и Тобирама зажмурил веки крепко, чтобы не показывать Изуне своих счастливых слёз. — Я так долго ждал тебя. Но не мог сказать тебе об этом, Тобирама, — говорили розовые губы Изуны теперь вкрадчиво и с тёплой интимной грустью. — Ты звал меня так отчаянно, когда уходил во сны. Но я не мог навещать тебя подолгу. И мне было невыносимо больно видеть твою тоску… — О ками! — вдруг взмолился Тобирама, спрятав своё лицо в широких ладонях. — Изуна! Умоляю, прости меня! Сенджу встал из-за стола торопливо. И уже хотел было раскланяться Учихе в искреннем раскаянии, прижав лоб к полу у его ног… но его удержали. Изуна подсел к Тобираме тесно-тесно, приник румяной щекой к его груди. И обхватил могучую спину в тесных объятиях. — Я не злюсь на тебя. И никогда не злился. Ты говорил мне слова истины в своих снах опять и опять, — его тонкие пальцы огладили кожу в неглубоком вырезе кимоно. — Поэтому я уверен, что твой поступок был оплошностью… — Он был малодушием. Трусостью, — говорил Тобирама, пока его гортань сдавливало болезненным горьким комом от глубинных эмоций. — Я не должен был идти на поводу у своего клана. Эта война не оправдывает меня. — Ну-ну, — залепетал в успокоении Изуна, оглаживая своими тёплыми ладонями узкие красные шрамы на его щеках. — Что было, то прошло. Время всё сотрёт. А ты, видимо, настолько привык, что я всегда выхожу сухим из твоей воды, что выложился на полную тогда, — вдруг рассмеялся он, обнимая Тобираму всё крепче. Сердце Сенджу забилось неистово от этой теплоты и ласки. И тот, прикрыв веки в наслаждении, тоже заключил Изуну в тесное кольцо своих сильных рук. — Я люблю тебя… — прошептал Тобирама вкрадчиво Изуне на ухо, заправив за то недлинную чёрную прядку. И в этих словах были высказаны и раскаяние, и извинение, и признание. Изуна закрыл глаза, прижимаясь к Тобираме всё теснее и млея от его тепла. И так сладостно, так хорошо и славно стало двоим! Словно слились воедино их души и затрепетали, запели дружно древнюю молчаливую песню. — И я тебя люблю, Тобирама, — прошептал Изуна в ответ. — Я думаю, нии-сан придёт сюда ещё нескоро. Побудем вдвоём? — Да… Тобирама, кротко кивнув этой трогательной просьбе, улыбнулся. И осторожно склонился к лицу Изуны. Ах, этот долгожданный поцелуй был невесом и робок, но как ликовала, как радовалась ему душа. Тобирама словно плавился в тихом блаженстве, таял от сладости, как кусочек сахара на жарком солнце. О, это был рай, истинный рай! Его израненное тело лежало недвижимо под полной луной. Синий доспех был надтреснут, измазан весь в земле и крови. Но на сухих обескровленных губах теплилась улыбка. Ведь он всю жизнь мечтал прийти к Изуне в гости на чашечку чая и партию в сёги. И эта его сокровенная мечта, наконец, сбылась. Пусть и в посмертии.