куда уходит ночь/where the night goes

* Кагеяма Тобио, двадцать четыре года от роду. Ничего особенного эта цифра из себя не представляет; да и у Кагеямы были годы получше. Ему двадцать четыре, и он прочно увяз в этом возрасте. Настоящий застой: он ничего не ждет от будущего и не оглядывается на прошлое. По крайней мере, не осознанно. Еще пару лет назад Кагеяму можно было назвать амбициозным. Он принадлежал к тому типу людей, у которых все будущее было распланировано. Только не сейчас. Он существует. Все хорошо. Как минимум, такой застой дарит чувство постоянства. * Осенним утром на станции метро Сендай его часы встали. Стрелки показывали 11:04, часовая замерла на цифре 11, а минутная остановилась прямо перед первым делением. Он выходит из вагона, лавирует в толпе на пути к выходу. Проходит несколько минут. 11:04. Кагеяма останавливается и сердито смотрит на циферблат. Стучит по стеклу в надежде, что мешающая шестеренке деталь встанет на место. Он подносит часы к уху и прислушивается, но тиканья нет. Он вновь проверяет время. 11:04. Чтоб тебя. Он встряхивает рукой: во вспыхнувшей бессильной злобе он пытается снять часы и отделяется от потока людей, двигающегося через центр станции. Он изредка поднимает голову, чтобы избежать столкновения с мутными пятнами из одежды, темных волос и неизменных дипломатов. Каждое пятно -абсолютный ему незнакомец. За исключением одного. Эти волосы. Рыжая макушка на высоте ста шестидесяти двух сантиметров от земли. Она появляется и вновь пропадает где-то на уровне плеч других пассажиров. Кагеяма останавливается как вкопанный, напряженно выглядывая рыжие волосы; сломанные часы в руке забыты. Невозможно, думает он. Сендай может и их дом, но город достаточно большой, такие случайные встречи практически невозможны. Он силой воли заставляет себя сделать шаг вперед и идет к выходу. Но рыжее пятно появляется вновь, царапает боковое зрение Кагеямы. И на этот раз он вздрагивает всем телом, будто что-то выдергивает его из собственной кожи, и вот он уже выбит из привычной колеи. * Когда они обедали вместе в последний раз, вся команда прятала за чашками свои мокрые от слез лица после поражения на весеннем турнире. Сегодня они сидят за уединенным столиком в не самой популярной идзакая*. На Кагеяму вдруг нахлынули воспоминания о прошлом, как дрожали руки Хинаты Шоё, когда он ел. Он не мог не сравнивать тот его образ с нынешним, повзрослевшим Шоё, что без особых заморочек уплетал за обе щеки, его глаза — абсолютно сухие. Часы, которые Кагеяма надел вместо сломанных, показывают половину девятого вечера.  — Шесть лет, — воскликнул Хината, когда они пересеклись на станции не далее как 48 часов назад, и повторяет снова: — Шесть лет, так много, а кажется…  — Что миг пролетел, — продолжает Кагеяма, не забывая есть. Для него будто и не было этих шести лет, словно кто-то стер восемнадцатилетнего Хинату и заменил его на другого Хинату Шоё, а точнее на его удивительно повзрослевшую версию. Хината расплывается в улыбке:  — Я хотел сказать: «А кажется, что и того дольше». Будто сто лет прошло!  — Мхм. — Между ними повисает неловкая тишина, и Кагеяма опускает взгляд на выставленные на столе закуски и смаргивает пелену: тусклый свет и тишина этого идзакая — главные его достоинства, по мнению Кагеямы. Спортивный комплекс при университете, в котором он последние полгода работает помощником тренера, в паре минут отсюда. Что делает этот идзакая лучшим местом, где можно выпить после работы. Еще здесь никто не пытается поймать его взгляд и не задает лишних вопросов. Хината нарушает затянувшееся молчание оживленным мычанием сквозь набитый рот, подрываясь со стула каждый раз, чтобы дотянуться до заинтересовавшего его блюда, и заставляя Кагеяму есть больше. И он ест, исподтишка наблюдая за Шоё. За те двадцать минут, что они просидели здесь, он уже не раз поймал себя на том, что украдкой поглядывает на парня. Наверное, все дело в его стрижке. По сравнению с былыми временами сейчас она аккуратнее: по бокам и на затылке всё коротко острижено, но взгляд притягивает оставленная на макушке копна едва волнистых волос. Напоминает взбитые сливки на пирожных, такая появляется ассоциация у Кагеямы. И ещё эта одежда: футболку и спортивные шорты — в которые Шоё одевался в старшей школе, — сменили джинсы, рубашка в клетку и, если глаза ему не врут, кожаная куртка. Хотя Кагеяма склоняется к версии, что всё дело в освещении. Ему сложно представить Хинату в кожаной куртке. Кагеяма делает глоток пива. Сам он всё ещё носит олимпийки.  — Значит, тебе нравится работать тренером, — говорит Хината и не пытается замаскировать свои слова под вопрос.  — Да.  — Мне тоже. Хотя я просто тренирую команду Нацу. Она учится в Хиросе, не Карасуно… Да, что ж. — Хината поднимает кружку, пряча за ней играющую на губах слабую улыбку. — Она была не в восторге от мысли ездить через гору каждый божий день. Она сейчас в выпускном классе и капитан команды кстати. И мне кажется, она меня стыдится. С губ Кагеямы едва не слетает ну это естественно, но вот ирония: он больше не может со сто процентной уверенностью сказать, что этого Хинату, короткостриженного мускулистого парня, который носит кожаные куртки, естественно стыдиться. Кагеяма тем временем чувствует себя пристыженным: в животе у него что-то тяжело ворочается, но… похоже эти ощущения не связаны. Он ёрзает на стуле и отодвигает от себя тарелку уже на автомате, лишь бы руки были чем-то заняты. В последнее время он только этим и занимается: ищет, чем занять руки. Он скучает по своей позиции связующего.  — На работе надо мной подшучивают за то, что я всё свободное время трачу на тренировки старшеклассниц. — Хината даже не смотрит в его сторону, пока рассказывает. — Но мне это нравится. И у девочек есть потенциал. Я уверен, что Нацу получит стипендию после весеннего турнира. Кагеяма, пытаясь поддержать разговор, вставляет:  — Работаешь ты?.. Хината прожёвывает, прежде чем ответить.  — Магазин спортивных товаров. Мне там нравится. — Нравится. Всё-то ему нравится. Кагеяма успел позабыть об этом его качестве. Наверняка это какая-нибудь паршивая розничная точка, и тем не менее. Нравится. Хината проводит рукой по волосам и с удовлетворенным вздохом откидывается на стуле, демонстрируя словно вырезанные талантливым скульптором шею и ключицы, виднеющиеся в воротнике его рубашки.  — Как ты все эти годы? — интересуется Кагеяма и слизывает с губ оставшуюся соль. Хината прикрывает глаза.  — Хорошо. Хотя много чего случилось за эти шесть лет. О, — лицо его вдруг светлеет, и парень придвигается к столику, — я женился!  — Женился, — повторяет Кагеяма. Груз этого слова давит ему на грудь. Хината кивает.  — Ага. Мы прожили вместе год и затем поженились, но я решил, что брак не для меня. Мы всё ещё друзья. Она лучшая, — последние слова Хината произносит уже в кружку с пивом, и Кагеяма видит только пену над его верхней губой. Она лучшая. Выходит, Хината… Кагеяма рассеянно барабанит пальцами по столу.  — Значит, ты встречался со многими женщинами? Улыбка исчезает с лица Хинаты, а сердцебиение Кагеямы вдруг учащается — зачем я спросил — черт, он никогда не слушает, сначала нужно слушать, как его вопрос звучит в голове, прежде чем задавать его, но он всё время забывает. Он открывает рот, но.  — Прости. — Он не знает, как объяснить, за что он просит прощения, но Хината заметно расслабляется, и Кагеяма чувствует, что его поняли правильно и без лишних слов.  — А что насчёт тебя?  — Я встречаюсь с парнями. Кагеяма не уверен, как ему истолковывать реакцию Хинаты: округлившиеся глаза и широко раскрытый рот. Где-то между делом в сознании Кагеямы всплывает мысль, что ему всё же нравится стрижка Хинаты, пусть он теперь и выглядит иначе.  — Вот как, — тонким голосом произносит Хината, неловко сдвигается в сторону и едва не опрокидывает свою кружку с пивом на пол. — Вот это да! Ха-ха.  — Вот это да?  — Эм, нет… я думал…  — Ты прежде не встречал парня, который интересуется своим же полом.  — Нет, — отвечает Хината со смешком, последние слова Кагеямы явно его рассмешили и вывели из удивленного ступора. — Дело не в этом, просто… — он широким жестом показывает на Кагеяму. — Ты же Кагеяма! Сложно представить, что бы ты с кем-то встречался. — С тревогой, но стараясь этого не показывать, Кагеяма осматривает себя, отчасти ожидая увидеть на себе надпись «не создан для отношений». Он чувствует болезненный укол при виде хорошо ему знакомых груди, ног, колен, его собственных, еще одна эмоция (разочарование), которую он старается скрыть, но, посмотрев на Хинату, понимает, что его поймали. Хината немедленно извиняется.  — Ты не понял, я не имел в виду… ты всегда был одержим волейболом, поэтому. — Кагеяма не уверен, что после такого объяснения ему стало легче, и Хината, видимо, улавливает это. Потому что, понизив голос, он добавляет: — Между прочим, я тоже встречаюсь с парнями. Кагеяма начал было сверлить взглядом столешницу, но прозвучавшее признание заставляет его поднять голову. Хината ободряюще ему улыбается. Так он улыбается старшеклассницам, которых учит играть в волейбол? Но эта улыбка возымела желаемый эффект: Кагеяма чувствует себя лучше. Хината, наверное, хороший тренер. Чувство уязвимости, тем не менее, остаётся; Кагеяма прокашливается и бормочет:  — Это логично.  — Логично? — переспрашивает Хината, хмурясь.  — Я всегда так думал. — Хината ошеломлённо отстраняется, будто не верит своим ушам; дьявол, я снова сказал, не подумав, сокрушается Кагеяма. Рядом с Хинатой он словно вернулся в прошлое, к своей топорности в общении, с которой столько лет боролся. Хотя, может, я просто нервничаю. Но Кагеяма Тобио и волнение - понятия несовместимые. Верно?  — Возможно, ты понял это раньше меня, — произносит Хината в слабой попытке обернуть всё в шутку и вновь прячет лицо в кружке с пивом.  — Возможно, — кивает Кагеяма и с этими словами смущение остается позади. * Хината лучше него переносит алкоголь. Что удивляет, учитывая его телосложение, однако вот уже два часа на глазах Кагеямы этот невысокий парень осушает кружку за кружкой и при этом умудряется рассказывать истории обо всём на свете: своей работе, семье, о мужчинах и женщинах. Кагеяма узнает новости обо всех членах команды Карасуно; своё удивление он скрывает, и всё же, как только Хинате удаётся поддерживать со всеми контакт? Когда разговор заходит об игроках Некомы, Хинате приходится напоминать Кагеяме, кто из них кто; Козуме — единственный, кого он помнит. Хината много пьёт, а когда не может сдержать отрыжку, смущённо улыбается и извиняется. По неизвестной ему самому причине, Кагеяма считает его поведение милым. Между делом, Хината вслух удивляется, что Кагеяма не стал профессиональным волейболистом. Вместо ответа Кагеяма заказывает шоты. Он старается не отставать от Хинаты в количестве выпитого, раз ему не посоревноваться с ним в количестве друзей, и, когда они выходят на улицу, в морозный вечерний воздух, Кагеяма не трезв и нетвёрдо стоит на ногах. Хината поворачивается к нему лицом, свет уличных фонарей и фонариков идзакая освещает лёгкий румянец от выпитого спиртного на его щеках. Живот скручивает — результат фатальной комбинации пива и ликёра, — и они идут бок о бок, ни словом не обмолвившись о направлении. Дзодзенцзи-дори, аллея в центре Сендая, чуть дальше и кишит людьми, возвращающимися с работы.  — Рад был встретиться, — говорит Хината, вернее выпаливает. Кагеяма поднимает глаза к небу и видит кроны деревьев; картинка плывёт. При свете дня они очень красивые, эти деревья, но зимними вечерами, украшенные яркими белыми гирляндами, они даже лучше. Он считает, что никто не должен так радоваться встрече с ним.  — Мм. — Пьянь. Такой звук издают только в стельку пьяные, и он точно звучит как настоящий пьяница.  — Может ты бы хотел… Кагеяма хочет спросить хотел бы что? Но слова застревают на полпути. Он хочет взглянуть на Хинату, но не помнит, как повернуть голову.  — Забудь, — бубнит Хината, его голос словно съёживается. Они останавливаются. Автобусы друг за другом замирают у остановок по обеим сторонам аллеи.  — Не надо так расстраиваться. — Он слышит собственные невнятные слова, но не помнит, когда решил произнести их, и не понимает собственное желание изменить тон слов Хинаты. Немыслимым образом ему удается пошевелиться и, наконец, взглянуть Хинате в лицо, о чем он в то же мгновение жалеет. Хината хмурится, сильно, и смотрит на него исподлобья. Он зол? О нет. Тобио, ты идиот.  — Доброй ночи, Кагеяма-сан, — мрачно прощается Хината, будто скрывая за своими словами другие чувства, и исчезает из его поля зрения. Кагеяма едва выговаривает прощальные слова в ответ, затем неуклюже падает на скамейку и сидит опустив голову на руки в надежде протрезветь.