куда уходит ночь/where the night goes

Я здесь, чтобы извиниться. Не более. Ничего странного в этом нет. Голос Хинаты эхом разносится по залу, как и стук мячей о деревянный пол.  — Сасаки, направляй мяч связующему после приема! — Кагеяма сутулится на трибуне, натягивает кепку ниже и поправляет темные очки. Ему не пришло в голову, что прятать лицо на тренировке старшеклассниц по меньшей мере подозрительно. Он притаился на задних рядах как можно дальше от площадки и задумался, понял Хината или нет, что их единственный зритель — он, Кагеяма Тобио собственной персоной. Во всяком случае, Шоё точно знает о его присутствии, если не о его личности: время от времени Хината бросает на него косые взгляды, но не отвлекается от борьбы за мяч на площадке. Тот факт, что его присутствие никак не удивило его, кажется ему… неправильным. Хината должен постоянно смотреть в его сторону, потеть и, вообще, нервничать. Как обычно это у него бывает. Шоё был прав насчет потенциала девочек. Его сестра, которая не сильно подросла с того дня, когда Кагеяма видел её в последний раз, обладала той же прыгучестью и атлетизмом, что и её брат, однако в отличие от него её три года средней школы были положены на тренировки и накопление опыта. А он был прав насчет того, что Хината — хороший тренер. Потирая свое плечо, он разрывается между тем, за кем наблюдать — за связующим команды или за Хинатой. Странно, но даже в спортивном костюме Хината выглядит непривычно. Должно быть, всё-таки стрижка. В тех местах, где его волосы сострижены — по бокам и на затылке, — они, наверное, самые мягкие. Кагеяме всё кажется, что сейчас Хината присоединится к игре и сделает спайк, но нет. Вместо этого он стоит за пределами площадки, уперев руки в бока, и выкрикивает указания и слова одобрения. Почти шесть; они должны скоро закончить. Кагеяма мельком смотрит на свои часы, хотя знает, что они покажут. Тренировочный матч заканчивается, и Хината дает девочкам задание провести растяжку и пробежать пару кругов по залу. Затем он целенаправленно идет к трибунам, к Кагеяме, который опускается еще ниже на скамье. Ничего необычного. Я здесь, чтобы извиниться.  — Кагеяма-сан. Вот тебе и маскировка. Он срывает кепку и очки, когда Хината подходит ближе — на один ряд ниже него — и слабо улыбается.  — К твоему сведению, это закрытая тренировка.  — Прости.  — Кто-то может посчитать, что неприлично приходить на тренировку старшеклассниц, даже если ты гей. Кагеяма моргает, такой ракурс — снизу вверх — для него в новинку. Хотя Хината не выглядит как-то иначе под таким углом, но сама идея удивляет его.  — Можно я угощу тебя пивом? Хината приподнимает брови, но через мгновение радостно улыбается. Он не выглядит злым, как в тот вечер, когда они прощались, но, опять-таки, эмпатия — не его профиль, и Кагеяма чувствует, как его сомнения перерастают в мускульное напряжение. Он не может понять, о чем Хината на самом деле думает, когда отвечает:  — Конечно, дай мне полчаса закончить здесь все. — Хината для него загадка, и Кагеяма не видит здесь парадокса; он видит лишь хорошее объяснение тому, почему рядом с Хинатой он чувствует себя человеком, без карты ищущим сокровище. *  — Я думал, нам нескоро удастся выпить вдвоем, — Хината смеётся и падает на сиденье в ближайшем идзакая. Он жестом привлекает внимание персонала с легкостью завсегдатая заведения. Это место действительно ему подходит: здесь светлее, чем в любимом идзакая Кагеямы, немного оживлённее, немного ярче. Кагеяма втискивается на скамью напротив Хинаты.  — Я слишком много выпил тогда. Хотел извиниться за грубость.  — Ты хотел извиниться за то, что напился, предложив мне… выпивку за свой счет? — Кагеяма чувствует, как загораются щеки, и резко опускает голову. — Всё нормально, правда, — ободряюще говорит Хината и машет рукой. — Мне нравится выпивать с тобой, так что всё в норме. Я серьёзно. Кагеяма краснеет только сильнее. Как же он ненавидит свое лицо — непроницаемое по большому счету, но такое выразительное в подобные моменты, — его невозможно контролировать. Когда им приносят пиво, он обращает все свое внимание на пенный золотой напиток, наконец, найдя уважительную причину избегать взгляда Хинаты. Тот говорит будто бы непринужденно, но сам не спускает с него глаз:  — Как так вышло, что мы перестали общаться? Перестали общаться… да, пожалуй, можно и так сказать, хотя его самого никогда не посещала мысль, что они перестали; ему было восемнадцать, когда он уехал из Мияги, Хинате тоже восемнадцать, и он остался. Они попрощались на развилке по дороге домой после выпускной церемонии. Кагеяма тогда подумал, глядя вслед Хинате, который вел велосипед, зажав аттестат между рулем и ладонью, и это всё? Он не верил, что все так и закончится, на этом прощании. Он будто бы знал, что должно быть что-то ещё, а не недо-дружба по звонкам и сообщениям — он никогда не был силен в таких вещах. Их общение на расстоянии сошло на нет через два-три месяца после его поступления в университет. Со временем он смирился с мыслью, что это действительно всё. Тогда он понял очевидное: только одна вещь связывала их с Хинатой на протяжение трех лет. Его ответ звучит просто, потому что он сам верит, что все просто:  — Мы перестали общаться, потому что больше не играли в волейбол. Хината продолжает улыбаться, но в его глазах мелькает нечто, и Кагеяма вспоминает то выражение лица Шоё, его ауру, которая будто заполняла собой всё пространство на площадке, именно эта аура делала Шоё полноправным преемником маленького гиганта. В те моменты он приковывал к себе взгляды всех игроков, включая Кагеяму.  — И всё же сейчас ты сидишь здесь. — Кагеяма хмурит брови, не понимая, какое отношение это имеет к их разговору. Хината задумчиво отпивает из кружки и поднимает глаза к потолку. — Я к тому, что если единственное, что нас связывало, волейбол… зачем заявляться на тренировку лично? И вообще, как ты узнал…  — Ты сам сказал, что работаешь тренером в Хиросе, я лишь прикинул, когда и где будет проходить тренировка, — говорит Кагеяма сквозь стиснутые зубы. Это просто нелепо. Почему его вдруг начали допрашивать?  — У тебя есть мой номер. — Хината пальцем показывает на его карман, и Кагеяма накрывает его ладонью; лицо снова начинает гореть. — Ты мог позвонить. Чтобы извиниться. — Почему он решил пойти лично? У него точно была веская причина. Я пришел, чтобы извиниться. Нет, другая, она точно была, ему просто нужно вытащить ее из памяти, вспомнить… — Все нормально, Кагеяма-сан, не переживай, — Хината подается к нему, и Кагеяму обуревает злость — в голосе Хинаты слышится сочувствие и понимание. Не надо ему сочувствовать, тут нечего жалеть. И когда Хината подается еще ближе, он отодвигается.  — Я просто хотел извиниться, — повторяет он. Язык еле ворочается, кажется деревянным и чужим. Его слова становятся последней каплей для Хинаты: он перестает скрывать раздражение, и четкая линия его губ делается жёстче, челюсти сжимаются, брови сердито сдвигаются.  — Тогда извинись за то, что ведешь себя как сталкер, если не можешь ничего объяснить.  — Сталкер? — переспрашивает Кагеяма и фыркает, не понимая, говорит Хината всерьез или шутит. — Я веду себя как сталкер? Но я не хотел, чтобы…  — Тогда чего ты хочешь от меня?  — Хочу от тебя?  — Если твои слова про то, что наша… — Хината всплескивает руками, не зная, какое слово подобрать, — дружба была исключительно на почве волейбола, тогда что тебе нужно от меня? — Парень вскакивает с места и протягивает руку за сумкой. — Могу я уйти?  — Нет. — Это слово срывается с его губ так быстро, что от замешательства Хината теряет свою суровость.  — Почему нет? Кагеяма открывает рот, но в итоге все, что он может произнести:  — Потому. Нет. Хината нависает над столом, опираясь на руки, его ноздри гневно раздуваются. Он смотрит на Кагеяму сверху вниз, уже второй раз за сегодня. В конце концов, он отстраняется и падает обратно на свое место. Выражение его лица невозможно прочесть.  — Ты и правда ни капли не изменился, а?  — Думаю, изменился, — бурчит Кагеяма и опускает лицо в кружку с пивом. Хината смотрит прямо на него, пристально и долго, будто он тоже ищет что-то. И внезапно улыбается.  — Может быть. Но ты всё ещё Кагеяма. * Иногда тактильная память Кагеямы работает лучше других, в таких воспоминаниях якорем становятся физические ощущения. Например, рука, которая перестала его слушаться во время игры на третьем курсе университета, практически без боли она будто вышла из строя. Или ощущение, как Хината врезается в его живот, летом, когда им было пятнадцать и они подрались. Не так давно Кагеяма понял, что люди не замечают, как мало они касаются кого-то до тех пор, пока не прикасаются к ним. Как горела его рука, когда он вцепился в футболку Хинаты, как в порыве гнева тот ударил его плечом в живот — он помнит всё это спустя столько лет, вспоминает лёжа сейчас в кровати. Это ненормально — ностальгировать по драке, слышит он холодный рассудительный голос. Кагеяма даже жалеет, что прошли дни, когда его внутренний голос заправлял подсознанием, хотя его роль может быть немного преувеличена. Что если, он никогда и не был волейбольным роботом, несмотря на все свои усилия. Слишком импульсивный. Но тогда, в пятнадцать лет, он еще не понимал себя. На это у него ушли все студенческие годы и еще пара лет после. Кагеяма вздыхает и переворачивается. Если верить часам на будильнике, сейчас два часа ночи. Его старые наручные часы лежат на прикроватной тумбе с того самого дня, когда он заметил Хинату на станции. Он хотел отнести их в ремонт. Роботам не нужен сон, но Кагеяме сон необходим. Волейбольный робот… просто нелепо. Он думает о плече Хинаты, ударившем его в живот, о гладкой коже его рук, когда тот схватил его за пояс, как Хината повалил его на землю. Насколько глупым надо было быть, чтобы думать, что подросток может быть роботом? В тот вечер он оставил Хинату после встречи в идзакая, и пошел к Дзодзенцзи-дори один. Значит до следующей встречи? спросил его Хината, и он кивнул тогда, но на самом деле Кагеяма не уверен, что они должны видеться снова. Что тебе нужно от меня?  — Я не знаю, — шепчет он в темную тишину спальни. Ему непривычны эти ощущения, будто его разрывает от желания… спихнуть одеяло на пол. Так он и поступает. Кожа быстро остывает от соприкосновения с воздухом комнаты; он даже не заметил, как вспотел под одеялом. Плечо Хинаты. Его руки. Новая стрижка и как слегка завиваются рыжие волосы на затылке. Убеждая себя, что эти мысли никак не связаны, что ему просто нужно расслабиться и это самый быстрый и легкий способ, он касается резинки шорт. *  — Когда ты научишься звонить? — усмехается Хината и грузно опускается на скамью рядом с ним, пока Нацу и ее команда заняты пробежкой.  — Зачем? Я знаю, где ты. Он чувствует взгляд Хинаты на себе, но упорно сверлит глазами натянутую на площадке сетку. — По крайней мере, ты больше не маскируешься. Кагеяма отрывисто кивает, чувствуя дискомфорт. Он в ожидании того же вопроса, который Хината сердито кинул ему тогда в идзакая, пару дней назад. Но Хината сидит рядом молча и на автомате водит руками по бедрам. Кагеяма наблюдает за их движением, открыто сначала, но, когда он ловит себя на том, что пялится, смотрит уже украдкой. Хината не обращает на него внимания и задумчиво смотрит на табло. Натянутый словно струна, Кагеяма не выдерживает:  — Почему ты не спрашиваешь, что я здесь делаю? Руки Хинаты замирают; он кладет их на колени почти смущенно, только потом поворачивается лицом к Кагеяме. Его губы поджаты.  — А что, ты можешь на него ответить?  — Нет.  — Тогда… плевать. — Хината отворачивается обратно к площадке и сглатывает. Его кадык движется под кожей, и Кагеяма снова пялится. Еще лучше, теперь его внимание захватила какая-то шея. — Я увидел тебя на трибунах и понял, что не против. Так что мне без разницы, какие у тебя причины.  — Ты не считаешь, что это странно? — с подозрением спрашивает Кагеяма.  — Почему же. Это странно. Но ты у нас чуднóй парень. — Уголок его губ приподнимается в улыбке. — Я всегда так думал. Кагеяма съеживается от силы брошенных слов — его собственных — и сжимает челюсть. Они продолжают сидеть молча, спокойствие Хинаты сбивает его с толку и раздражает. Накричи на меня, хочет он сказать. Отчитай меня. Ударь снова. Он молит хоть о какой-то искре. И спрашивает, тихо и сдержанно:  — Ты согласен с тем, что я сказал ранее? — Хината искоса смотрит на него.  — А что ты говорил?  — Что мы перестали общаться, потому что больше не играли в волейбол. Парень пожимает плечами. Эти плечи… Кагеяма резко вдыхает.  — Думаю, да, согласен. Признаться, я не размышлял на эту тему. — Кулаки Кагеямы сжимаются. Несправедливо, что они оба не знают точного ответа. — Я спрашивал потому, что мне было интересно твое мнение.  — То есть ты не ненавидишь меня. — Хината удивленно оборачивается и смотрит на него круглыми глазами.  — Ненавижу тебя? С чего ты взял!  — Но так и было до Карасуно. — С самого их знакомства его не отпускала мысль, что первое впечатление Хинаты о нем гораздо хуже, нежели его, Кагеямы, о Шоё. Он так и не смог выбить эту мысль из головы, как и ощущение, что его привязанность к Хинате лежит гораздо глубже, чем у него. Что он всего-навсего подавал Хинате мячи, а Хината дал ему… всё — команду, жизнь. Первый год в Карасуно сформировал его как личность, опустил с небес на землю, и Хината Шоё сыграл роль притяжения. Значит ли это, что он ошибается? Что дело не только в волейболе как он сказал с такой простодушной уверенностью всего пару дней назад? Но если задуматься, волейбол был его жизнью. Имеет смысл: всё, что было связано с волейболом — его стержнем, было небезразлично Кагеяме. Но сейчас. Волейбол больше не его стержень, не может им быть. Кагеяма теперь пóлый, и тем не менее вот он Хината. Тогда чего ты от меня хочешь?  — Ненавижу тебя, — повторяет Хината и разражается смехом. — Ненавижу тебя! Ты и правда Бакагеяма. — Стыд накрывает Кагеяму с головой. Хината, всё ещё смеясь, ерошит его волосы. Ладонь на мгновение замирает у его лица, и костяшки пальцев случайно касаются горящей щеки. Такой невинный жест, но всё тело Кагеямы скручивает от одного этого прикосновения, от насмешки, стоящей за ним. Хината замечает выражение его лица и буквально давится собственным смехом. Он резко отдергивает руку.  — Прости! Прости. — Но ущерб уже нанесен, сердце Кагеямы бешено бьется о ребра, кричит. Он поднимается на ноги, проходит до конца ряда и бежит вниз. — Кагеяма, прости! — кричит Хината вслед, в его голосе паника. — Я не хотел… Мне жаль, правда! — Но панику паникой не успокоить. Кагеяма бегом пересекает площадку и вылетает из зала, заглушая слова Хинаты громким скрипом ботинок. Снаружи недалеко от спортзала оказывается внутренний двор, очень похожий на тот, что был при Карасуно. Он находит ближайший кран, открывает и подставляет голову под мощную струю воды, чтобы вернуть самообладание. Ему кажется, что Хината выбежит за ним, как раньше. Выбежит с сердитым выражением на лице — на круглом, симпатичном лице, которое вполне естественно вспоминать время от времени, даже если вы перестали общаться. Он будет ругать Кагеяму за то, что тот слишком много на себя берет, или за то, что не прислушивается к другим, всё это правильные вещи, пусть и преподнесены они не совсем верным путем, но это же Хината. Его голос обладает той самой частотой, которая всегда с легкостью проникала в сознание Кагеямы — стоило Хинате заговорить, Кагеяма начинал слышать. Но вместо этого голоса он слышит топот ног и женские голоса в стороне от него, там, где спортзал. Хината не пойдет за ним и не станет настаивать на новой встрече. Хината теперь взрослый человек, у него есть свои обязанности. Он закручивает кран и опускается на траву, вода с волос сбегает по шее, воротник рубашки становится влажным. На прохладном осеннем воздухе Кагеяма быстро замерзает. Один взгляд на часы говорит ему, что он пропустил свой автобус, и это значит, до дома ему придется идти пешком. Он жмурится и, покачнувшись, встает. Бакагеяма.