Вино и виноград

Я открываю глаза. В них бьёт яркий электрический свет. Ну ё-моё, мне, что не дали спокойно умереть? Вот так всегда: только собирёшься умереть, войти в лучший мир, а тебя спасают. У меня уже голова болит от жизни. Стоп у меня не болит голова. У меня ничего не болит. Невозможно! Я резко сажусь в постели. Только теперь я вижу, что рядом с ней стоит господин и Иван. Я в больнице, раздаётся писк прибора, отщитывающего сердечный ритм. Я смотрю на свои руки. Они все в швах, очевидно, что мне зашивали раны от цветов. Смотрю в глаза господину и я чувствую... Абсолютно ничего. Вообще ничего. Такая апатия ко всему меня удивляет, но не сильно. Я как-будто бы пустой внутри. Меня ничего не волнует теперь. Господин обнимает меня за плечи, а Ваня улыбается. Раньше я, наверное, с ума сошёл бы, но не сейчас. Я всё-таки умер, но как человек: я ощущаю только то, что больше ничего не способно вызвать у меня жалость, восторг. Да и зачем это мне? Так только лучше. Что? Я чувствую, что Дос-кун плачет. Это портит его образ в моих глазах. Я отстраняю его, он ошарашенно смотрит на меня и сжимает в своих холодных руках с эстетично длинными пальцами мои. Мы все молчим. Я чувствую, как воздух звенит от напряжения. Ещё секунда и господин просто заходится беззвучным плачем. А я хочу спать, что тут же и исполняю, откидываясь на подушку. Иван качает головой и обнимает Фёдора, прижимая к себе, а тот, как девица, прижимается к Гончарову. Я вздыхаю: теперь из-за меня кому-то плохо, как хорошо, что я не загоняюсь по этому поводу. Точнее не могу заняться. Вроде как, я хочу сейчас почувствовать радость, любовь сочувствие, ревность, но я не могу. Почему? Самое обидное, что я даже расстроиться нормально не могу. Я вспомнил, как блевал кровью, и посмотрел на плачущего господина. Он меня любит? Осознал это, или принял? Я решил подать голос: — Мне сделали операцию по удалению цветов? — Мой голос холодный и безучастный. Я бы даже сказал беззвучный. Господин от него начал опять всхлипывать, но не мог найти сил ответить мне. Иван просто кивнул. Теперь всё встало на свои места. Но если бы Дос-кун признался мне раньше, то цветы просто росли бы в моём сердце и лёгких, даже радуя меня. Наверное это бы ощущалось, как новая жизнь, или просто дополнение к уже существующей. Глоток воздуха в каменных джунглях. Но вместо этого я давился табачным дымом и яичницой, страдая без воды. Я тихо вздыхаю. Всё, что я сейчас ощущаю, это то, что у меня начинает болеть голова, а так же есть вялость в конечностях. Мне ничего не надо. Я не смогу найти дело, которое могло бы меня удовлетворить. Теперь я буду таскаться по своей жизни с таким же энтузиазмом, как ребёнок в садике, который медленно ест кашу на завтрак. А она невкусная: переваренная, но всё равно с комочками, слишком сладкая, пахнет так, что мухи дохнут, а самое противное это то, что она ещё и в грязной тарелке, но в ней раньше лежало что-то вкусное, а теперь вонючая каша, которая липнет к ложке. Но вот на вкус моя жизнь скорее, как огурец и горьким концом. Ты ел сочный огурец, но вот самый конец не вкусный, но не на столько, чтобы выплёвывать, так что ты продолжаешь его жевать, потому что скупишься выплюнуть, или не хочешь оскорбить рядом стоящую маму, ведь ты ей уже сказал, что огурец вкусный, а она ходила покупать его. Ты будешь ещё долго его жевать. Не достаточно вкусно, чтобы получать наслаждение, но и не так противно, чтобы выплюнуть. Чтобы хоть немного развеять тишину я шепчу: — Извините меня. — Ничего не хочу делать. Просто лежать и смотреть в потолок. Из-за того, что мне вырезали цветы я больше не способен что-либо чувствовать. Если по мне постучать, то можно услышать эхо. Со стороны это звучит так, как будто бы мне 15, я девочка, пишущая цитатки в какой-нибудь соцсети, но отличает её от меня то, что ей жалко себя, а мне просто стыдно за то, что господин спас мне жизнь, а я так холодно откликнулся на это. Наверное обидно. Мысленно развожу руками, мол ничего не могу поделать, но страдать я не буду, это уж точно. Неудобно всё-таки. — Иван, будь добр, выйди. — Мой голос твёрдый и уверенный. Гончаров смотрит на меня с удивлением, но выпускает из объятий господина и выходить из палаты, оставив нас с Фёдором на едине. — Извини меня, Дос-кун. Я слишком чёрствый, но очень благодарен тебе, за то, что спас меня, а ведь мог бы просто убить. — Ради господина я сделаю вид, что люблю его. Сажусь и обнимаю за плечи, он обвивает своими руками мою шею, и утыкается в неё носом. Начинаю гладить его по спине, как маленького. У меня такое ощущение, что господин — кот. Вот-вот начнёт мурлыкать. Ах, Дос-кун ты немного опоздал. Мы сидим в обнимку несколько минут. Их мне хватило, чтобы окончательно убедиться, что Фёдор заснул. Я вздыхаю, очевидно, что страдать я всё-таки буду: очень жаль господина. Я его обманываю, да, ради его же блага, но всё равно чувствую себя подецом. Ещё немного и меня стошнит от самого себя. Как я теперь буду работать, с этим грузом на сердце? Неужели всё, что во мне осталось — это что-то отдалённо напоминающее чувство грусти, порождённое предрассудками и совестью? Я как-будто не живой, смотрю на мир отстранённо, из-за пелены тумана, который окутывает меня со всех сторон. "Снаружи" доносятся какие-то звуки, и я иду на них, не видя дороги. Я понимаю почему полюбил господина, но с потерей цветов утратил возможность чувствовать любовь. Я всего лишь хотел быть счастливым! Ведь жизнь так хорошо начиналась, а теперь скатилась в какое-то гавно. И говорили в детстве мне, что надо стараться, чтобы получить то, что ты хочешь. Очевидно, что я перестарался. Но, может быть господин не любит меня, а ему это кажется. Я... Нет, мнимая влюблённость — способ отвлечься от дел. Успокоить сознание тем, что ты можешь не только убивать, но и любить. От таких мыслей мне хочется плакать, но слёзы не льются из моих глаз. Мне как-будто отрезали язык, я хочу, чтобы все слышали мой крик, но вместо этого выходит только предсмертный хрип. Может что-то поможет мне почувствовать хоть что-то эмоционально яркое? Надо над этим подумать, а пока что-то делать с Дос-куном. Я аккуратно кладу его голову на подушку, а сам встаю и одеваюсь в свою обычную одежду, которая висела в шкафу в углу палаты. Интересно, а Иван всё это время просто стоял в коридоре? Вот это терпение. Он больше подходит господину, чем я. Побыстрее бы уйти отсюда. Как-то не уютно. Хотя я не уверен, что хоть какое-то место не будет навивать воспоминания, казаться уютным, родным, "домом". Не хочу будить господина, поэтому беру его на руки, одной рукой под колени (какие тонкие ноги!), а дугой под спину, он на удивление лёгкий. Его лицо симпатичное, особенно, когда Дос спит. Такое умиротворение и с тем печаль. Я всегда думал "Зачем человеку чувства, эмоции? Куча проблем!", но теперь я понимаю, что когда ты смотришь на что-то, что тебе нравилось и не понимаешь, почему это что-то не вызывает эмоций, то это ужасно. Ты просто потерян. Боль, боль единственное, что я сейчас чувствую. Это просто все чувства, только вместе и в большом количестве, но эта боль душевная, а я хочу физической, теперь я это понимаю. Но пока я ещё любуюсь чёрными пушистыми ресницами господина, которые имеют фиолетовый отлив. Я благодарен за его любовь в принципе, как за явление, за интерес ко МНЕ. Больше чем как к человеку по работе. К моим бывшим эмоциям, голосу, который теперь более грубый от курения, ко всему мне в целом. Фёдор трётся о меня щекой, что-то шепча и вздрагивая. Сейчас демон это ангел. Тут я понимаю, что стою посередине палаты и не двигаюсь. Бедный Гончаров. Я выхожу из палаты, оглядываясь, Ваня, как я и думал, стоит, прислонившись к стене, и закрыв глаза. Как только он почувствовал моё присутствие, то сразу же их распахнул. Я шепчу ему что-то типо: "Возьми господина!" Иван, конечно, понял меня не правильно, покачал головой, сказав, что хоть он и любить своего хозяина, но тот выбрал меня, а значит сам Гончаров не может претить этому желанию, как бы печально для него это небыло. Я вздохнул и закатил глаза. Гончаров усмехнулся, намека на то, что это я его не так понял. Вобщем я сам нёс Фёдора. Когда мы прибыли в то место, где жили, я отнёс господина к нему в комнату, и уложил на постель. Сделав это слишком неаккуратно я его разбудил. — Ах, мы уже дома. Я заснул?! Вот чёрт. — Достоевский провёл своими мягкими пальцами по моей скуле. Потом резко закинул руку на шею и притянул к себе, целуя. Он был настойчив, и его язык быстро оказался в моём рту. Он немного постанывал в поцелуй от удовольствия. Я, в конце концов, ему ответил, проводя языком по нёбу господина, оттягивая нижнюю губу зубами. Когда воздух закончился Фёдор отстранился от меня, растягивая нить слюны. Его бледные щёки пылали, он опустил глаза, шепча "Я люблю тебя, Коля". Он сказал, что только когда понял, что я вот-вот умру он осознал, что не хочет, чтобы мы расставались. Я молчал и не знал что сказать. Внутри холодная пустота и почти физическое ощущение вины. Под конец Дос перешел на крик и плачь. Он цеплялся руками за мой плащ и кричал. — Люби, люби меня! Пожалуйста! Нет! Я приказываю тебе любить меня!!! Ты ведь любишь меня, любишь?! Прости, прости, прости... Я опоздал. — На крик пришел Гончаров, постучал в дверь, спрашивая всё ли хорошо. Потом он пригласил господина на чашку чая. Тот встал, вытер слёзы и вышел из комнаты. Я подумал, что не плохо бы принять ванну. Я опускаюсьв горячую воду, расслабляюсь и закрываю глаза. Здесь тихо и хорошо. Мыслей нет, голова пустая, точнее мысль всего одна: Фёдор. Сижу несколько минут в воде, потом открываю глаза и мой взгляд падает на бритву. Боль, боль, боль, боль, БОЛЬ! Хватаю бритву и веду себе по запястью, вздрагивая. Задерживаю дыхание, медленно выдыхаю, когда алая струя крови разводами ложится на поверхность воды. Какой кайф. Продолжаю. Крови всё больше и больше, а мысль уходит, на её место приходит ощущение, которое ярче чувств, которое невозможно игнорировать, отвлекаясь на мысли, невероятно противно, но меня не остановить. А кровь всё льётся. Я хочу бросить лезвие, но не могу. Не хочу отвлекаться на реальность. Я сбегаю от неё. В какой-то момент это переходить границу разумного. В глазах темнеет, а кровь пульсирует в висках. Вместо руки уже кровавое месиво. Я буду умирать ещё долго. Красная вода уже льётся за бортик ванны. Такое чувство, как будто бы я засыпаю. Долго и мучительно. Наконец-то я делаю свой последний вдох. Как приятно. Наконец-то я отдохну, у меня не будет проблем и подобного. Всего того, из чего, по сути, состоит наша жизнь. Я жалею только о том, что родился. В остальном всё ОК. Надеюсь, что Дос-кун будет счастлив с Ваней, или ещё кем-нибудь, кто может согреть его своим теплом. И что он не закончит также. Такое ощущение, что я падаю. Но на самом деле я давно упал. Какой же я всё-таки жалкий. Но если у нас есть право на жизнь, то есть право и на смерть. Я понял, что не хотел жить с самого начала. Сейчас мне уютно и спокойно. Спокойно. Уже ничего не слышу, и почти ничего не вижу. Только то, что дверь в ванную отворяется. За ней спокойно стоит Господин. Он понял, что мне просто надо дать уйти. Нет смысла размазывать меня по тарелке как невкусную кашу. Если радости от жизни нет, то жизнь и не нужна. Заставлять кого-то инсценировать свою жизнь — жестоко. Дос просто стоит и плачет. Громко наверное. Он падает на колени и бьёт кулаками по кафелю. Запачкал свои белоснежные одежды коктейлем из воды крови и боли. Я не смог дать ему любви. И не смог бы никогда. Лучше просто отпустить. Но я не ненавижу себя, я ненавижу ЖИЗНЬ!