Бэкграунд задумчивых

Тонкая струйка дыма подымалась вверх, затуманивая взор, разум, Горечь алкоголя смешивалась в пепельном флёре дум и одиноких блужданий, И в сдержанности кожаной обивки и тускло блестящего золота мерещилось что-то старое, древнее, одинокое и Манящее. Ночь пробивалась в стёкла редкими огнями дальних странствий — привычностей, повседневностей, банальностей: фонарями и блёклым светом проезжающих, изредка, машин. Всё надуманное и земное уменьшалось, становясь крайней точкой чего-то столь далёкого, недостижимого. Раз, два, три… пять… год. Пролетали маршрутами дни и недели, месяца, безликие лица и всё, что движимо и непостоянно в этом изменчивом движении. Синхронно и асинхронно. А ты сидел, отдаваясь на волю суденных. терпеливых. и более свободных, чем чьи-либо помыслы человечьи. Сквозь руки сыпался пепел, нощно и едва ли, чтобы хватило на эксгумацию бесплотных мыслей в вязкой топи виски и джазовой меланхолии. Лирике, что могла бы обреться в мглистых проулках, каменистых дорожках, бесхарактерных столбах и вывесках… в простоте приглушенной лампы и записях очередного бульварного чтива. Что ж. Мимолётность. И незвержимость бытия. Часа — тёмного. твоего. Сиди, друг. Сиди. Сиди и отдавайся на волю городского забытия и обезличенной хвори, хандры ли, на волю судеб в белых фраках и чёрных воротничках. Где в пустой суете нет ожидания, нет смысла. Ведь всё обратно? Сдержанно — как обычно. И. Устои. устои. устои. Сиди, чтобы не быть чьей-нибудь прохожей потехой — приземлённой, привычно циничной и более окаменелой, чем останки динозавров. Древностей. Да. Сиди. Мой друг. Всё так же привычно. На месте. И ни о чём не беспокойся. ведь всё уйдёт.