Механик и Меланхолик

Пин стоял посреди своих же изобретений и оживлённо рассказывал Барашу историю создания каждого из них. Затейливые механизмы, некоторые из которых будто сошли из книг про Леонардо да Винчи, будоражили душу поэта и ему уже казалось, что вдохновение витает совсем рядом. И дело было не только в механизмах: в любой другой день он бы пришел на эту выставку, равнодушно бы прошёлся мимо стеклянных витрин и разочарованно ушёл домой. Вдохновение приносило, как ни странно, общение с Пином…? Как закоренелому интроверту, Барашу это чувство казалось очень необычным и новым. Общение с людьми, которое не выматывает из себя, а наоборот, приносит вдохновение? Нонсенс. Похожее чувство Бараш испытывал к Нюше. Хотя, это было совсем другое. Находиться рядом с красноволосой девушкой было почти что пыткой. Страх быть отвергнутым, стресс… поэты любят страдать и выплёскивать все свои чувства на бумагу. Но рядом с Пином Бараш чувствовал другое вдохновение — возвышенное, приносящее счастье, как большой дирижабль или воздушный шар, летящий высоко к облакам, покидающий грязную человеческую землю. И пусть даже Бараш боится высоты, он не может сопротивляться желанию быть выше остальных. Как тавтологично. Вокруг меланхолика и механика собирались люди. Пин, начав свою экскурсию для Бараша, продолжил ее уже для большей аудитории. И вскоре он стал уже полноценным экскурсоводом, вокруг которого столпились десятки людей, внимая его увлекательным рассказам. Бараш слушал и слушал, широко распахнув глаза, накапливая в себе все нарастающее вдохновение. Несмотря на толпу людей вокруг, он не пытался ее избежать, наверное потому, что ее центром был Пин. — Вот, в принципе, и все, что я хотел рассказать о своих изобретениях. Пин закончил свою экскурсию и люди постепенно разошлись — кто-то пошёл домой, а кто-то продолжил рассматривать другие экспонаты музея. Один Бараш продолжил стоять рядом с изобретателем. В воздухе повисла неловкая пауза. Правда, это касалось только Пина, Бараш же витал уже где-то в облаках. На его лице застыла мягкая улыбка. Механик чуть слышно кашлянул. — Может быть чаю? Бараш пришел в себя и принял свой обычный, печально-угрюмый вид. — Не откажусь. — Тогда, мы бы могли пойти ко мне в комнату? Она небольшая, но зато прямо в музее. Пин рассмеялся. Его положение в музее изменилось, но он все также продолжал жить в комнате для охранника — к жилищным условиям изобретатель был непривередлив. — Хорошо. Теперь снова ничто не могло выдать того, как чувствовал себя Бараш по отношению к Пину. Механик его и правда вдохновлял. Двое зашли в небольшую комнату — в глаза бросалось то, как хорошо Пин распланировал пространство. Стол и кровать были откидными, из-за чего комната казалась немного более просторной, чем это было на самом деле. На книжных полках стояли книги, и, как и ожидалось, ни одной из художественной литературы. Пин откинул стол, который, видимо, выполнял функции и кухонного, и письменного, и приставил к нему пару стульев. Как будто из ниоткуда достал электрический чайник, кружки и чайные пакетики. И вот уже из носика чайника струится пар, а Бараш задумчиво сидит за маленьким столом, наблюдая за ловкими действиями Пина. Это завораживало, пусть даже чашки были не фарфоровыми, а чай — не «New Moon Drop». — Можно я буду писать стихи? — Да, конечно, — Пин, наверняка, и не надеялся, что от поэта в сиреневом свитере можно дождаться активного общения. — Спасибо. Бараш нагнулся к своему, стоявшему на полу, кожаному портфелю и достал оттуда содержимое: блокнот и перьевую ручку. В эпоху шариковых ручек поэту нравилась эстетика летящих из пера по бумаге чернил. Пин заварил чай и сел рядом. Он не стал мешать творцу, пока тот не переставал строчить стихи, только удивлялся, что его изобретения могут кого-то вдохновлять. Бараш же писал и писал, иногда попивая чай и оставляя чашку на рукописях, отчего на них оставались круглые чайные печати. Через какое-то время поэт закончил с написанием стихов. Пин к тому времени уже принялся читать книгу о физике. — Извините. Ох, мы же на «ты». Извини. — Ничего страшного. Пин улыбнулся. Бараш как будто вышел из стихотворного марафона и очнулся, только осознав, что все это время он пробыл у Пина, не проронив ни слова. Поэт засмеялся. — Кажется, мы собирались выпить чаю вместе, но вместо этого я просто писал стихи… Пин поставил остывший чайник снова. — Ничего, новый заварим. И снова неловкая тишина. Оба сидели за узким откидным столом и только сейчас поняли, насколько близко. Бараш закрыл блокнот и сложил обратно в рюкзак. — Знаешь, давно у меня не было такого прилива вдохновения. — Правда? Бараш повернулся к Пину и посмотрел ему в глаза. Правда, после этого стеснительно отвёл взгляд в сторону. Его щеки мило порозовели, и веющий от чайника жар только усугублял положение. Оставшееся между механиком и меланхоликом пространство разорвал горячий поцелуй.