Его личная путеводная

Пожалуйста, только живи, Ты же видишь, я живу тобою. Моей огромной любви Хватит нам двоим с головою. (с) Земфира – Хочешь?

– Хватит. Одно короткое слово. Тихое. Сиплое. Оглушающее. Окатывающее его ушатом ледяной воды. Это как команда. Холодная и хлесткая. Адресованная церберу, который сам не заметил, как его выдрессировали, как на глотку нацепили шипастый ошейник с тянущимся от него поводком. Хэ Тянь слушается. Хэ Тянь заставляет себя оторваться от чужих искусанных губ. Хэ Тянь закрывает глаза и утыкается лбом в острое лезвие ключицы. Всем своим нутром – в лезвие. Ждет, пока ему вскроет грудину, пока вывернет внутренностями наружу. Но нет. Все терпимо. Он жив. Только выдохи вырываются из глотки рваными лоскутами, а вдохи падают гранитными глыбами в желудок. Не удержавшись, напоследок Хэ Тянь все-таки мажет губами по теплой – обжигающей, клеймящей – коже, и только после этого отстраняется. Выпрямляется. Щерится привычным зубастым оскалом. Это знакомое. Не нужное, не правильное, всего лишь – знакомое. Как якорь, не дающий ему затеряться в океане по имени Мо Гуань Шань. – Спешишь на уроки, Малыш Мо? – хрипло выдыхает Хэ Тянь, насмешливо и глумливо; так, чтобы за насмешкой-глумлением спрятать себя. – С каких пор ты стал таким милым пай-мальчиком? Взгляд Рыжего обдает яростью, как огнем – Хэ Тянь отстраненно пытается вспомнить, что помогает против ожогов. У него вся изнанка вылизана такими ожогами. Но Хэ Тянь не против. Лучше так, чем равнодушие, повторяет он себе снова и снова, день за днем, неделя за неделей. Лучше. Лучше, мать вашу. – Отъебись, – рычит Рыжий, почти не разжимая губ, грубо отпихивает Хэ Тяня плечом со своего пути и уходит. Не сомневаясь. Ни разу не обернувшись, не сбившись ни с одного чеканного, выверенного шага. Когда его спина исчезает за поворотом, Хэ Тянь чувствует, как оскал стекает с его лица. Сглотнув рвущийся наружу жалобный скулеж, он разворачивается на пятках и делает шаг в противоположную сторону. У них на двоих каждый раз так. Одна прямая – разные направления.

***

Первым всегда отстраняется Рыжий. Первым всегда отталкивает Рыжий. Первым всегда уходит Рыжий. Хэ Тянь так же попросту не может. Хэ Тянь жадно глотает каждую достающуюся ему секунду, существует этими секундами, дышит и живет ими. Хэ Тянь всегда смотрит в удаляющуюся спину Рыжего. И всегда рушится. Чувствует, как внутри него с каждым новым всегда что-то отмирает, немного подыхает – ждет, когда подохнет наконец все. Это ненормально. Это болезнь, зависимость. Это то, чего Хэ Тянь никак не может до конца осознать, понять; что не поддается никакому анализу. То, что не вылечить ничем, ни таблетками в глотку, ни иглами в вены. Только вырвать из себя, с мясом и кровью, пока не разрушило до основания. Но Хэ Тянь почему-то не вырывает.

***

Хэ Тянь ждет, когда Рыжий в очередной раз уйдет первым. …чтобы однажды никогда больше не вернуться.

***

Это похоже на щелчок пальцами, на озарение, на рухнувшее ему на плечи небо. И это не входит в планы Тяня, но никакие гребаные планы не срабатывают с появлением в его жизни Рыжего. На самом деле, все происходит тихо и незаметно, если не считать раскатов грома где-то вдалеке и раскатов его грохочущего в груди сердца. Хэ Тянь всего лишь однажды ночью смотрит на Рыжего, пока они ютятся под козырьком на остановке, пока он слушает похоронный марш, который для него лично отыгрывают марширующие капли дождя – и ему так хорошо молчится. И ему так хочется орать. Потому что внутри клубится, сияет и разрастается. Потому что Рыжий смотрит куда-то в темноту, освещаемую фонарными столбами – а Хэ Тянь смотрит на Рыжего. И больше никуда смотреть не может. Не хочет. Потому что у Рыжего капля срывается с мокрых растрепанных волос и стекает по виску, а Хэ Тянь думает – если наклониться и слизать ее, это будет слаще всего, что он когда-либо пробовал в своей жизни. Потому что Рыжий рассеянно облизывает губы, а Хэ Тянь думает о том, что он всю жизнь провел бы на коленях, сбивая их в молитвах за улыбки для этих губ. И в такой жизни даже нашелся бы свой ебанутый смысл. Потому что Рыжий просто стоит рядом, просто хмурится знакомо, просто привычно игнорирует присутствие Хэ Тяня рядом – а Хэ Тяню он горит сигнальным огнем. Маяком. Ярче сраных фонарных столбов, ярче солнца, ярче сверхновой. Его личная путеводная. Осознанием придавливает к земле. Но терпение Рыжего наконец истончается в нить, рвется с острым хлопком и выливается в коротком, злом: – Я пошел. Спустя считанные секунды уже виднеется только спина Рыжего, исчезающая в темноте, за ровной стеной осыпающегося дождем неба. И Хэ Тянь остается стоять позади. Как всегда. А внутри рушится. Но еще – клубится, сияет и разрастается.

***

Хэ Тянь всегда будет смотреть только на Рыжего. …Рыжий всегда будет смотреть в другую сторону.

***

Хэ Тянь стоит там, под козырьком, еще несколько часов. Дождь заканчивается. Солнце выстреливает из-за горизонта алыми лучами. Телефон отзывается вибрацией в кармане в третий раз. Достать. Разблокировать. Открыть сообщения. (01:32) у меня твоя сумка (02:56) я тебе не носильщик твою мать (05:11) выброшу нахрен (05:12) я люблю тебя (не отправлено) (05:13) Позаботься о ней, Малыш Мо. Я сейчас подойду, чтобы забрать~ (05:14) иди нахуй (05:14) в школу принесу Заблокировать. Положить в карман. Разрушиться.

***

Часть Хэ Тяня, трусливая, глупая часть думает, что лучше бы он так никогда и не осознал.

***

В школе Рыжий впервые находит его сам и молча сует в руки сумку. Но вместо того, чтобы тут же свалить, как Хэ Тянь ожидает – почему-то замирает и странно на него косится. Слова пузырятся у Хэ Тяня под языком, шершавые, незнакомые. Он перекатывает их во рту, пытается попробовать на вкус и чувствует, как они, слишком мощные, горящие слишком ярко, сжимаются в черную дыру от невозможности их выдохнуть. Безысходностью обмораживает вены, и Хэ Тянь концентрируется на другом. На том, что клубилось и сияло внутри него этой ночью, что разрослось до размеров вселенной уже давно – просто только сейчас Хэ Тянь это осознал. Острее, чем болезнь. Сильнее, чем зависимость. Лучшее, что в нем когда-либо было. Впервые Хэ Тянь разворачивается и уходит первым, прежде чем успел бы сказать то, что Рыжий ему не простил бы, чем разрушил бы их и так несуществующее «мы». Разрушил бы себя.

***

Несколько дней спустя Хэ Тянь перехватывает идущего домой угрюмого Рыжего и затаскивает его в первый попавшийся переулок. Голод и тоска вырываются в кусачих, злых поцелуях, и Хэ Тянь ждет, что его сейчас оттолкнут. Но его не отталкивают. Его только притягивают еще ближе. В этот момент очень легко поверить, что Рыжий тоже скучал. Так легко, что Хэ Тянь разрешает себе поверить. И плевать, что на самом деле это всего лишь страсть, желание – сейчас ему верить слишком нужно. Когда Рыжий опять отталкивает, опять отстраняется, опять уходит, когда в его теплых глазах опять пылает одна ярость, а после и вовсе остается только смотреть на удаляющуюся спину – Хэ Тянь не может оторвать от нее взгляда. Он чувствует, как болит и тянет там, в подреберье, где все еще упрямо колотится то алое и живое, что давно уже безраздельно Рыжему принадлежит. Что только из-за Рыжего все еще – живое. Мысль о том, что Хэ Тянь единственный, кому это нужно, единственный, кто разрушится, если все закончится – эта мысль горчит, она въебывает в солнышко так, что ломает ребра, стирает их в пыль, всю реальность стирает в пыль. Но это не значит, что Хэ Тянь собирается отступить. Хэ Тянь ведь всегда был упрямым мудаком.

***

моей любви хватит на нас двоих

***

Ее хватает.

***

Рыжий мягко улыбается маме. Рыжий дергает уголком губ в ответ на шутку Чжань Чжэнси. Рыжий беззлобно закатывает глаза из-за очередных поддразниваний Цзянь И. Рыжий простреливает яростью Хэ Тяня. Это не имеет значения.

***

Это имеет единственно важное гребаное значение.

***

Любить Рыжего – самое пугающее и разрушающее, что с ним случалось. Любить Рыжего – самое правильное и нужное, что с ним случилось. Любить Рыжего – это как глоток кислорода и удавка на глотке, как крылья за спиной и прыжок в вертикаль без страховки. Всегда – контраст, противоречие, крайности. Балансировка на грани и пляска по острому лезвию. Любить Рыжего одновременно так просто и так пиздецки сложно. Просто, потому что это Рыжий, потому что он может быть раздражающим идиотом, с ним может быть тяжело и надрывно, но он все равно – концентрат преданности и заботы, скрытой там, за бетонными стенами, за заборами, по которым пущены тысячи вольт. Потому что Рыжий каким-то удивительным, непостижимым образом смог сохранить в себе тепло и свет, сколько бы жизнь не ебашила его ломом по спине. Этого не поймешь, не рассмотришь сразу, нужно время, нужно терпение. Но стоит только рассмотреть и понять… Хэ Тянь не выбирал вляпаться в Рыжего, но не приходится задаваться вопросом, почему все-таки вляпался. Он и так знает. Он прекрасно, блядь, знает. И по тем же причинам это так пиздецки сложно. Потому что все, что есть внутри Хэ Тяня к Рыжему – оно не за что-то, не вопреки чему-то; оно просто есть и грудину ему рвет, не находя выхода. Это аксиома. Его константа. Без этого он не жил, полусуществовал раньше – не сможет жить теперь. Сдохнет следом, если. Проложит путь из своей заслуженной преисподней в полагающийся Рыжему рай, будет жрать землю, гранит и магму, перегрызет глотку всем сраным ангелам, и богу, и дьяволу. Потому что не сможет без него ни в этой жизни, ни в какой другой. Потому что в другом мире, в мире, где вселенная не ненавидит Хэ Тяня настолько, где, возможно, он не настолько мудак, где не проебался так сильно, где Рыжий умеет его любить – в том мире он был бы самым счастливым уебком во всей гребанной вселенной. А в этом мире Хэ Тянь любит за двоих.

***

Иногда Хэ Тяню хочется схватить Рыжего за шкирку, за этот вечно топорщащийся в ярости огненный загривок, притянуть его к себе так близко, чтобы места осталось на вдох-выдох, на всего один дюйм, в который вмещается огромная пропасть между ними. И спросить. Спросить, что он должен сделать, кого убить, принести в жертву, кому начать поклоняться, какое клеймо вырезать на себе, сколько городов сжечь, сколько вселенных уничтожить, как именно сдохнуть… Что мне сделать, Гуань Шань, чтобы ты полюбил меня?

***

Рыжий опять уходит первый. У Хэ Тяня нет ответа.

***

Любви Хэ Тяня хватает на двоих. Он говорит себе, что этого достаточно. Достаточно. Достаточно…

***

…блядь.

***

В следующий раз все опять происходит неожиданно. Это опять щелчок, опять озарение, опять рухнувшее на плечо небо. Опять не по плану. Хэ Тянь давно уже принял это за аксиому – планы не работают. В жопу планы. Он в комнате Рыжего, рассматривает висящие на стене плакаты и осторожно приглаживает загнутые, растрепанные уголки. В голове мелькает идея приклеить под один из этих плакатов свою фотографию – просто ради мысли о том, что эта фотография в его комнате есть. Что Рыжий, пусть и сам того не зная, иногда на нее смотрит. Идея откровенно больная, но Хэ Тянь никогда и не претендовал на роль адекватного. Так что, да, он вполне серьезно ее рассматривает. Дверь за его спиной скрипит, и Хэ Тянь оборачивается на звук. Первой он видит огненную макушку – взгляд всегда сначала цепляется за нее, а потом в поле зрения попадает весь остальной Рыжий, неловко вваливающий в комнату. Немного нескладный, все еще по-подростковому угловатый, он кажется таким охренительно идеальным, что даже спустя месяцы Хэ Тянь не может привыкнуть к тому, как каждый раз перехватывает дыхание. А потом Рыжий поднимает голову. А потом Рыжий видит его. Хэ Тянь ждет знакомого раздраженного рычания, и злости в теплых глазах, и того, что его сейчас попытаются выставить за дверь. Но Рыжий только замирает на секунду, но тут же весь как-то сдувается. Только вздыхает устало и обреченно, привычно, так, что от него фонит молчаливым – опять ты, и отворачивается, ногой захлопывая дверь. Игнорируя присутствие Хэ Тяня в своей комнате, Рыжий швыряет рюкзак на кровать, идет к шкафу, чтобы достать чистую одежду. Хэ Тянь колеблется всего долю секунды, прежде чем сделать шаг по направлению к нему. Еще один. Тихо и осторожно, как к дикому зверю, боясь спугнуть. Когда он оказывается в каком-то футе от Рыжего, тот резко оборачивается и простреливает знакомой яростью, в которой стремительно тонет усталость – пулевое навылет. Больно. Привычно. Хэ Тянь оскаливается, подходит ближе. Поднимает руку, собираясь притянуть к себе и вылизать ему глотку основательно – то, ради чего пришел, то, что ему позволено. Казалось бы, так много – а на самом деле так пиздецки мало. Солнце счастливо льется в окна и заполняет комнату собой до краев, путается в рыжих волосах и вспыхивает на самых кончиках пламенем. Хэ Тянь отвлекается на это. Хэ Тяня немного завораживает и он не успевает понять, когда именно и как именно все происходит. Не успевает уловить момент, в который рука меняет направление, и пальцы зарываются в рыжие волосы. Не грубо. Не голодно. Мягко и бережно. Он застывает, осознав, что именно делает. Но Рыжий почему-то не сбрасывает руку, не отталкивает и не уходит. Почему-то кажется, что ярости в нем становится на полтонны меньше. С тихим благоговением Хэ Тянь опять разрешает своей руке двигаться, он зарывается в волосы сильнее, перебегает пальцами на затылок и нежно поглаживает его, ласково скребет кожу тупыми ногтями. В какой-то момент ему начинает мерещиться вибрация, будто еще секунда – Рыжий заурчит от удовольствия. Хэ Тянь может разложить вкус рта Рыжего на составляющие, он знает, как поцеловать Рыжего так, чтобы ему снесло крышу, знает, что за ухом Рыжего есть место, если прикусить его – тот не сможет сдержать гортанный стон, от одного звучания которого Хэ Тянь мог бы кончить. И кончиться сам. Но ему кажется, что ничего более интимного и личного, важного, чем в этот момент, между ними никогда не происходило. Перед глазами мутнеет, в груди сводит смесью трепета и тоски. Не происходило. И, скорее всего, не произойдет. Но потом Хэ Тянь решается опустить взгляд на лицо Рыжего. Но потом Хэ Тянь видит, что взгляд Рыжего прикован к его губам. Но потом Хэ Тянь осознает, что собственный оскал успел превратиться в улыбку, и Рыжий смотрит именно на эту улыбку. Что взгляд Рыжего сейчас – не ярость, не злость, не голод. Хэ Тянь медленно, с силой выдыхает. Черт. Взгляд Рыжего соскальзывает с его губ, поднимается выше, встречается с серыми глазами. Очевидно, только теперь он осознает, что Хэ Тянь уже какое-то время наблюдает за ним, и то мягкое, уязвимое, что Хэ Тянь успел перехватить, поймать для себя, оттеняется испугом и раздражением. Но не исчезает совсем. Поднятые стены не опускаются с грохотом вниз, и Хэ Тянь все еще может видеть, что там, за ними. Черт. Скулы Рыжего теплеют, окрашиваются нежным алым, но он все еще не двигается. Не отводит взгляд. Не уходит. чертчертчерт Они застывают так на минуту. На час. На вечность. Где-то за окном поют птицы. Смеются дети. Сигналят машины. Хэ Тянь может слышать только звук отчаянно колотящегося о ребра сердца. Как давно это началось? Почему Хэ Тянь ни черта не заметил? Что за гребаный нахуй с ним не так? Хотя сейчас это неважно. Сейчас важно только то, как сияют теплые карие глаза напротив. То, что ни один из них не уходит. Под языком продолжают знакомо пузыриться слова – теперь уже знакомо. Теперь уже не шершавые – мягкие, ласковые, обнимающие сердце пуховой периной. Хэ Тянь впервые может представить себе, как однажды их выдохнет. И ничего этим не разрушит.

***

Любви Хэ Тяня хватило бы на двоих. …любви Мо Гуань Шаня, возможно, тоже.