Случайность

— А-а-а, блять!.. — Ване показалось, что он сказал это едва слышно, но шедшие до этого чуть впереди одноклассники резко притормозили и вопросительно уставились на него. — Чё такое, Ванёк? — первым спросил круглолицый и слегка полноватый парень, которого друзья звали Михой, — в народе просто Миша. — Да я тетрадь по биологии в классе оставил... придурок... — выругался на себя светловолосый, одетый в теплый дутый пуховик, делающий его слегка похожим на снеговика, Ваня. Казалось, будто он вот-вот заплачет, настолько мороз искажал его обычно бледное и бесстрастное лицо, превращая его в краснощекого и красноносого парня со слезящимися от холода глазами. Такого Ваню сразу хотелось обнять и успокоить, а его самого в свою очередь это бесило, ведь он и так был спокоен и плакать не собирался. Просто дурацкая аллергия на холод. — Да забей, пойдем домой уже... — лениво отозвался Миха, у которого, в отличие от Вани, щеки всегда горели красным независимо от температуры окружающей среды. — Да в натуре, Ванёк. Ничего тебе Стружка не сделает, она тебя обожает, ты у нее в любимчиках, — слегка подтрунивая над расстроенным Ваней, добавил лучший друг Михи, — рыжий, худощавый и с веснушками на серой коже, Вадик, стоявший в лёгкой куртке в двадцатиградусный мороз и казавшийся при этом совершенно безмятежным. — А-а-а! — опять протянул расстроенный Ваня. — Да как я мог забыть-то!       Из-за предстоящих экзаменов обычно спокойный Ваня уже пару недель находился в несвойственном ему нервозном состоянии. За эти полгода он уже дважды проводил несколько недель подряд, зубря, зубря и снова зубря — и так по кругу, снова и снова. Конечно, с первой осенней сессией вторая зимняя уже никак не сравнится, но это не отменяло того, что она все равно была беспощадной и жутко выматывающей. Пусть в своей прошлой школе, тоже элитной гимназии, Ваня и был круглым отличником, здесь ему это едва ли сильно помогло. Большинству отличников здесь приходилось пахать куда больше, чем им же в других школах. Особенно тем, кто поступил сюда только в десятом, приходилось нагонять тех, кто был здесь с девятого и уже ко всему давно приспособился. Ребятам, которые пошли сюда в одиннадцатый, было не так трудно, так как учебная программа там делала упор уже на ЕГЭ, что значительно облегчало жизнь относительно обычной программы, но усложняло ее с точки зрения предстоящих экзаменов. Но ни одному одиннадцатикласснику в нашей стране не было легко, так что жаловаться было не на что.       Ваня был отличником, но отличником только на пятьдесят процентов по природе. Оставшиеся пятьдесят процентов были по принуждению. Он хорошо разбирался в том, что ему было интересно, но быть отличником в остальном не видел необходимости. В отличие от его мамы, которая была совершенно уверена, что ради престижного университета, авторитета в обществе и самого лучшего будущего преуспеть нужно обязательно во всем и сразу. Самому Ване эта философия была совсем не близка. Для того чтобы обеспечить себе нормальное (не обязательно лучшее) будущее достаточно было просто хорошо в чём-то разбираться и идти по выбранной дороге, и рано или поздно ты все равно к чему-то, но придешь. Его же мама была уверена в обратном, и переубедить ее было нереально. Плюс, она почему-то считала, что поступив в эту школу, будучи среди таких же отличников, ему захочется «превзойти» их, показать им, что он лучший, и прочая дебильная, какой ее считал Ваня, фигня.       Его вообще не волновали и не мотивировали игры в «кто круче» и «кто умнее», которыми были так замотивированы здешние отличники. Даже наоборот, его это бесило, раздражало и вызывало отчаяние. Ему не нравилось, что почти все одноклассники видели в нем спарринг-партнера, а не просто учащегося для себя одноклассника, который всего этого совсем не хотел. Если бы его мама так не давила на него, заставляя получать пятерки, он бы спокойно учился на свои заслуженные в этой школе четверки и не получал бы периодически завистливых взглядов и, как осознанных, так и неосознанных попыток других втянуть его в состязания, доказать ему, что он, Петя, лучше Вани. Нет, Ване все это не нравилось и в такие игры, вопреки ожиданиям мамы, он втягиваться не собирался. Ваня вернулся к разговору: — Да у меня там конспекты... у нас же последний пробник послезавтра, меня мама убьет, если я его не сдам хотя бы на 90 из 100... — держась одной рукой за голову, опечаленно выдавил он. — А моя будет в восторге, если я хотя бы на пятьдесят сдам, — ухмыльнулся полный Миха. — Это уже будет праздник. Не удивлюсь, если она торт закажет и ещё соседей позовёт, а те ещё кого-нибудь — и начнется настоящий анал-карнавал... — А я даже ещё учебник не открывал... — сказал, пытаясь поддержать атмосферу, Вадик. — Да тебе и не надо, ты как всегда на одни пятерки все сдашь, отличник помойный! — разъярился Миша и двинул тому не сильно кулаком в живот. Вадик сначала согнулся от внезапного удара, а потом начал ржать, чем ещё сильнее взбесил смотрящего на него с яростью Мишу. — Короче, я обратно пошел, — наконец твердо решил Ваня и уже намерился развернуться в обратном направлении. — Ванёк, ты уверен? Может, ну её и домой с нами пойдешь? — озабоченно спросил Миша. — Тебе потом скучно одному идти будет, — вторил поистине жестокому Мише Вадик. — Да не, нормально. Спасибо, пацаны, я побегу. — Ну, давай там, — махнул ему рукой Миха. — Смотри задницу себе не отморозь! А то куда тебя будет потом трахать эта школа? Вадик снова посмеялся и добавил: — Не забудь завтра наушники принести. — Не забуду, — бодро пообещал Вадику уже удаляющийся Ваня, а затем, ускоряя шаг, пошел в сторону школы.       На дворе стояла середина декабря. Весь город уже давно был покрыт снегом, который, казалось, не собирался заканчиваться ни на день, ни на час, ни на минуту. Крупные снежные хлопья били Ване в лицо, заставляя того жмуриться и идти наощупь сквозь пелену непроглядного снегопада. Слезы у него в такой снегопад обычно лились рекой, и он поблагодарил Бога, что рядом с ним не идет какая-нибудь симпатичная ему девчонка, иначе он бы чувствовал себя неловко, постоянно рыдая. Дорога, слава богу, была давно утоптана, и он мог достаточно быстро по ней идти, не застревая при этом по колено в снегу.       В июле после девятого класса родители заявили ему, что в свою бывшую школу он больше не пойдет, и что они уже договорились зачислить его в новую, более престижную, но находящуюся, конечно, куда дальше от дома. Ему нужно было только сдать достаточно сложные вступительные экзамены и самому выбрать направление, обо всем остальном родители обещали позаботиться. Всем остальным была плата за учебу и договоренность с директором школы о том, что Ваня обязательно поступит, с чем Ваня хорошо справился и без директора, который с облегчением выдохнул, так как ему не пришлось проводить никаких дополнительных махинаций. Ваня поступил сам, без всякой сторонней помощи.       Школой это место было назвать трудно. По правде сказать, это была гимназия, имеющая в своей основе что-то похожее на структуру государственных университетов. Здесь обучались по крайне сложным программам ученики с девятого по одиннадцатый класс по девяти разным направлениям, объединенным, условно, в три больших категории: гуманитарии, физмат и элита (последнее придумали сами школьники). У гуманитариев был профиль, посвященный филологии: русский, литература, история и т. д., затем языковой профиль — усиленный английский/немецкий/французский/китайский плюс русский, литература и прочее. Последний был, скорее, чем-то из разряда соц-гума, он был самым малочисленным, пожалуй, из всех направлений, и на него было легче всего поступить. Основными предметами там были история и обществознание, а остальные по мелочи. У физмата также было три направления: собственно, сам физико-математический профиль, затем химико-биологический (туда, в основном, шли будущие врачи и химики) и математический, в котором преподавали вузовские основы типа мат. анализа.       Последняя группа была названа «элитой», потому что единственное, что объединяло тамошние профили, были почти нереальные условия поступления и самые высокие цены на обучение. Это были профиль информатики и IT в целом, творческий профиль, на котором было всё от музыки и танцев до истории искусств и рисования, и экономический — самый престижный и самый дорогой. На нем обучались исключительно дети самых богатых родителей — депутатов, крупных предпринимателей и прочих золотодобытчиков. Он по праву считался лучшим в стране подготовительным этапом к самым престижным вузам. Как показала практика, не все миллиардеры хотели отправлять своих детей за границы, кому-то было важнее, чтобы ребенок обучался здесь, но только самому лучшему. Вот для таких и существовал экономический профиль. Больше двух классов на каждый профиль не набирали, а на экономическом всегда был только один класс. В каждом классе было от двадцати пяти до тридцати человек.       Что касалось непрофильных предметов, они были для всех условны. Гуманитарии к десятому классу уже не учились математике, физике и химии, как и физматовцы не учили литературу, русский и прочее. Творческий профиль в этом плане был самым особенным и необычным: в нем все побочные предметы сдавались экстерном, и ученики только и делали, что «творили». Этот класс максимально был не похож на школьный: все у них было не как у людей. Ване казалось, что он никогда бы не смог с ними подружиться: уж слишком они были не от мира сего.       Когда родители поставили Ваню перед фактом выбора профиля (хотя бы в этом они предоставили ему выбор), он долго не думал. Ему всегда нравилась биология и чуть меньше физика с химией. Наверное, ему всегда не хватало какой-то приземленности, поэтому он и любил биологию — достаточно точную науку о жизненных процессах. Над своим дальнейшим будущим он пока не думал, но предполагал, что станет каким-нибудь исследователем-биологом или что-то вроде того. Он действительно все это любил. Родители быстро одобрили его выбор, у них, слава богу, не было на него конкретных планов о том, кем ему стать, как это часто бывает у многих родителей. И уж за что за что, а за это Ваня был им искренне благодарен.       До школы от того места, где Ваня вспомнил о том, что забыл тетрадь, идти было минут пятнадцать. Ваня старался преодолеть это расстояние как можно быстрее, чтобы забрать тетрадь и скорее побежать ужинать домой. Плюс ему надо было готовиться к пробнику, а это могло занять целый вечер.       Зимой на улице в такой час уже было так же темно, как ночью. Ваня любил это время года за короткие дни и длинные ночи: они всегда успокаивали его и погружали в какой-то отдельный, будто нереальный, мир. Зимой он чаще «творил» и чем-то вдохновлялся, да и учился охотнее. Поэтому сейчас идти в темноте ему было скорее приятно, если бы не усталость и необходимость поскорее вернуться домой.       В первом «главном» корпусе горели редкие окошки: кто-то оставался заниматься после уроков, у кого-то были дополнительные кружки, учителя заполняли отчёты, и в классах убирались технички. Школа в такой час превращалась в сонное, умиротворённое существо. Ване очень нравилось быть в это сонное время в школе.       На посту охраны сидел Евгений Ильич — отставной молодой военный, который отлично справлялся со своей задачей: пугать учеников, чтобы те не сбегали с уроков (хоть это и было технически невозможно), и каких-нибудь сомнительных посетителей школы. — Здравствуйте, — вежливо поздоровался с ним Ваня, проходя через турникет. — Мне нужно в 139 кабинет, забыл там тетрадь. — Да-да, — отозвался что-то активно смотрящий в телефоне Евгений Ильич. — Та-ак... — он крутанулся на стуле к стенду с ключами, висевшему позади него. — 139, да?.. — задумчиво сказал он, внимательно осматривая маленькие блестящие ключики на двух огромных деревянных досках. — Кажется, его кто-то уже взял. Наверное, дополнительные занятия. В общем, иди спокойно. — Спасибо, — коротко сказал Ваня и быстрым шагом пошел к лестнице.       Бегом перепрыгивая сразу через три ступеньки, Ваня поднялся на третий этаж, где находился кабинет биологии Людмилы Васильевны Стружкиной под номером 139. В коридоре тускло горели лампы, приглушаемые специально после окончания основных занятий, а из-под некоторых дверей сквозь щели проникал яркий свет наполненных ещё пока что какой-то жизнью кабинетов, означающий, что кто-то все ещё был внутри, занимаясь своими учебными делами.       Кабинет Людмилы Васильевны находился в самом конце коридора третьего этажа первого корпуса. Весь первый корпус издревле принадлежал физмату и всему, что так или иначе было с ним связано. Здесь также квартировались информатики и пару раз в неделю экономики. Гуманитариям и творческим принадлежал второй корпус, находившийся в небольшом отдалении от первого, куда попасть можно было через длинный коридор на втором этаже. В каждом корпусе была своя отдельная столовая, из-за чего обе столовые были не такими большими, как это было принято в обычных школах. И наличие двух отдельных столовых как ножом отреза́ло надобность второму корпусу ходить в первый и наоборот, из-за чего завести дружбу с другим направлением было не так просто. Исключение, конечно, составляли экономики, но они вообще по всем фронтам были отдельной группой, так что о них нечего и говорить.       Как правило, непосредственная совместная деятельность у двух основных направлений была только на уроках физкультуры. Зимой это был спортзал на пятом этаже второго корпуса, а поздней весной и ранней осенью — корт на заднем дворе. Там, обычно, ученики с разных направлений и заводили дружбу. Если каким-то образом это происходило не на корте или в зале, то было и несколько других вариантов: они, например, могли каким-то действительно чудесным образом задружиться, сидя около раздевалок, находившихся только в первом корпусе (времени на поболтать ни у кого особо не было), или столкнуться около выхода из школы и завести какой-нибудь повседневный разговор. Или вместе начать играть в снежки зимой. Или в одно и то же время выходить на задний двор в поисках места, где можно было незаметно покурить. Или на том же заднем дворе сесть на соседних лавочках и, хихикая, перебрасываться похабными шутками. Вариантов, в общем, было достаточно, но учеников, которые стабильно ходили друг к другу в корпуса, было всё-таки не так много. Во-первых, это обуславливалось длиной перемен, за которые ты мог не успеть сбегать туда, какое-то время провести там и добежать обратно. А во-вторых, учебы, как правило, было достаточно, чтобы занимать большую часть их даже свободного времени в этой школе. Но, конечно, так сложно было не всем.       Сам Ваня имел несколько знакомых гуманитариев, которые, как он заметил, ничем, кроме иного направления их учебной деятельности, не отличались от технарей. Ни поведением, ни манерой говорить, ни каким-то особенным отношением ко всему вокруг. Они были, как и все обычные люди, каждый по-своему разный и единственное, что их отличало, — темы, касающиеся учебы, как нынешней, так и дальнейшей. Ему нравилось иногда болтать с ними, но сам он, как и его друзья, во втором корпусе почти не появлялся. Среди его одноклассников такая практика тоже не была особенно распространена.       Дверь кабинета биологии была слегка приоткрыта, но свет внутри почему-то не горел. «Странно, может, вышли?» — удивился уже готовый извиняться перед предположительно занимающимися Ваня. Он аккуратно заглянул в погруженный в сумрак кабинет и обнаружил, что там действительно не было ни души. Ваня не стал дожидаться, пока кто-то появится, а просто зашёл внутрь. Кабинеты, к слову, как и вся школа, были отлично модернизированы. Уж что-что, а эта деталь явно отличала в выгодную сторону его новую школу от предыдущей, да и вообще от многих других общеобразовательных школ. Современная отделка стен, приятные цвета, действительно уместное оформление. У стола учителя даже стоял аквариум с красивыми рыбками, а в конце класса — с лягушками и прочей интересной живностью. Лягушки иногда смешно квакали на уроке, что заставляло детей хоть немного расслабиться.       Живот предупреждающе заурчал, напоминая парню, что последний раз тот ел много часов назад и давно пора бы уже было подкрепиться. «Ничего, тетрадь найду и бегом домой», — делая акцент на слове «бегом», успокоил себя и свой желудок Ваня. Первое, о чем он подумал в поисках тетради, — его парта, но, тщательно обыскав ее снаружи и изнутри, он не обнаружил там даже намека на свою тетрадь. Непонятно почему, но он решил на всякий случай поискать и в других партах: мало ли кто мог ее случайно взять и положить к себе. Ну мало ли. Вдруг. Обшаривая четвертую на очереди парту, он резко вскинулся и с чувством хлопнул себя по лбу. «Ну конечно! Учительский стол!» Людмила Васильевна всегда убирала все оставленные любимыми учениками предметы себе в стол, чтобы те не потерялись. Ваню всегда очень трогала эта забота, хоть он этого и не показывал, и он всякий раз радовался, что его любимый предмет ведёт его уже точно любимая учительница.       Ваня подошёл к столу, надеясь, что Людмила Васильевна не закрыла дверцу правого ящика, находившегося ближе к окну. Внутри него было сразу три полки для всякого разного, что значительно облегчало его задачу по поиску тетради. Он попытался наклониться, но тут же выпрямился, пытаясь удержать равновесие. Голова адски закружилась, и в висках начало пульсировать. «Бля, давление что ли?» — хватаясь за голову, подумал парень. Он решил аккуратно присесть на корточки и подползти таким образом к ящику, все ещё придерживая одной рукой слегка туманную, тяжёлую голову. Ящик был открыт. «Ну слава богу» — Ваня потянулся к тетради, но в этот момент в противоположной части кабинета слегка скрипнула дверь. — Бли-ин, тут как-то стрёмно! — протянул на слегка жалобный манер тонкий женский голос. — Может пойдем куда-нибудь в другое место? — Нет, здесь нормально, — ответили ей низким баритоном, выдерживая паузу. Ваня хотел было встать, извиниться и быстро уйти, но в его голову будто ударила крошечная молния, и он зажмурился, пережидая болезненное, неприятное состояние. — Закрой дверь, — приказным тоном сказал тот же мужской голос. Хотя, скорее голос молодого мужчины, еще не взрослого. Это точно были ученики. Девушка слегка обиженно хмыкнула, после чего раздался стук каблуков и звук поворачивающегося в двери замка.       Ваня, наконец, смог разлепить глаза и задним числом осознать, что сейчас произошло. Он не понял, зачем они закрыли дверь: в школе же почти никого нет и можно спокойно заниматься, зная, что тебя никто не побеспокоит. Это его возмутило, и он снова захотел встать, вежливо попросить их открыть ему дверь и оставить их тут заниматься чем их душе угодно, но как только он собрался подняться, девушка сказала стервозным, слегка визгливым тоном: — Просто знай, что, если меня здесь застукают с твоим членом во рту — я возьму с тебя огромные деньги за моральную компенсацию! — Не застукают. Не зайдет сюда никто. Давай уже...       Ваня чуть не поперхнулся и, кажется, даже позеленел. Он точно не ослышался? Судя по раздавшимся скользким звукам поцелуев — нет, не ослышался. «Они что, вообще страх потеряли? Ладно ещё секс, но секс в школе? Они больные? Извращенцы? Фетишисты? Больные извращенцы-фетишисты?!»       Он умудрился не издать ни звука, пока все эти мысли судорожно проносились в его голове с невероятной скоростью, и ни на миллиметр не сдвинулся с места, продолжая сидеть в неудобной позе на корточках, скрываемый учительским столом.       До него потихоньку допёрло, что даже если он сейчас встанет и всё-таки извинится, попробовав уйти — его минимум не отпустят просто так, и, возможно, побьют, а потом еще и жить не дадут в школе, а максимум... об этом он даже думать не хотел. Положение, прямо сказать, было не из приятных... совсем. Миша всё-таки был прав в своём замечании, что заднюю часть надо беречь, ведь это было именно тем местом, где сейчас оказался бедный, пырящий то ли злым, то ли офигевшим взглядом в заднюю стенку стола, Ваня. Последнее, чего бы ему хотелось в этой жизни, — стать нечаянным свидетелем секса. Секса подростков. Секса подростков в школе. Он даже не знал из какого они класса. Если из девятого, то это же почти незаконно. Наверное.       Нет, наверное, будь на месте Вани кто-то другой, для него это могло показаться интересным и увлекательным приключением. Тем, что он запомнит на всю жизнь, а потом будет рассказывать друзьям на пьянках, но Ваня был не из таких людей. Он предпочитал чего-то не испытывать, но оставаться при этом в безопасности, чем иметь на счету своей пятой точки неисчислимое количество околосмертоносных приключений. Да и на пьянки он не ходил.       Он понял, что единственный возможный вариант остаться невредимым в данной ситуации, — это пересидеть здесь, под столом, пока они не закончат свой мерзопакостный во всех смыслах акт соития. Надеясь, что они не додумаются по какой-то их извращённой причине зайти за учительский стол... К тому же к аргументу о том, что его единственный выход, — это отсиживать задницу до онемения под этим столом, прибавлялось еще кое—что. Он не видел ребят, которые вошли в кабинет, а те в свою очередь не могли видеть его, но он был уверен на девяносто девять процентов, что это был кто—то из золотой элиты школы. Только они могли себе позволить подобное, потому что привыкли в любой ситуации чувствовать себя в безопасности и безнаказанными. И всё это вместе сразу умножало шансы на то, что они могли быть из одной из этих компашек хулиганов, периодически терроризирующих всю школу. Он начал проклинать себя за то, что не забил на эту чёртову, сейчас кажущуюся абсолютно ненужной, тетрадь и не пошел нахрен домой. Мог же ведь забить! Мог просто забыть и вспомнить уже в тепле дома. Ну посокрушался бы минут пять, ничего бы не случилось. Нет, приспичило пойти за тетрадью... Продолжая сыпать про себя проклятиями, он постарался незаметно и как можно менее шумно протиснуться под учительский стол. Стараясь не издать ни звука, он аккуратно снял портфель (поблагодарив бога за то, что на нём не было ни молний, которые могли бы звенеть, ни каких—либо других шумных атрибутов) и бесшумно поставил его под стол, а затем залез туда сам. Ваня удивился, как при всей его врождённой неповоротливости и отсутствию в жизни и намека на физическую активность, ему удалось совершить эту перебежку практически бесшумно. Он подумал, что, наверное, дело было в нависшей над его жизнью угрозе... Благо, он был не сильно высоким и вообще не крупного телосложения, чтобы смочь уместиться под столом полностью. От напряжения, которое он испытал, перебираясь незаметно в свое временное укрытие, его начало слегка колотить: дыхание сбилось, а сердце билось, как сумасшедшее так, что он слышал его в ушах. Ему пришлось изо всех сил стиснуть рот рукой, моля всех богов мира, чтобы те двое не услышали, как тяжело он дышит. Это напомнило ему игру в прятки в детстве, когда водящий проходил близко от того места, где ты прятался, и ты изо всех сил вжимался в стену или в пол, чтобы тебя не заметили. Только здесь было намного менее безопасно, хотя похожесть на детскую игру всё—таки заставила его слегка расслабиться. Когда он понял, что он в безопасности, ему стало чуть более комфортно, и сердцебиение постепенно начало замедляться. Все то время, что он пробирался под стол на весь кабинет раздавались разного рода неприличные звуки. Сначала он услышал звук расстегивающейся ширинки, затем знакомые ему чмокающие звуки, а потом... Звук был такой, будто кто—то с большим аппетитом поедал фруктовый лед, при этом громко и со вкусом его облизывая. Представив себе эту метафору, Ваня покраснел и чуть не рассмеялся. Что за ужас... Стоило этой мысли пронестись в голове, как в паху неприятно сжало. Блять. Серьезно? Однако оставаться в возбужденным состоянии долго Ваня не мог ни физически, ни тем более морально. Он почувствовал себя каким—то извращенцем, который подглядывает за другими людьми (пусть он и не подглядывал) и получает удовольствие. Как только он об этом подумал, его накрыло такой волной сначала стыда от своей такой реакции, а потом и страха, что его могли бы застукать... С этим, что стояк сняло как рукой. Немного привыкнув к интимными звукам, Ваня пришел к выводу, что слушать звуки чужого соития было совсем не так волшебно и эротично—возбуждающе, как, может быть, могло кому—то показаться. Ему захотелось даже как—то отряхнуться, очиститься от этого ощущения чужой интимной жизни других людей. Чем дольше он слушал, тем больше ему казалось, что эти липкие, скользкие звуки прилипают к нему, к его рукам, к его груди, к его коже. Ему очень хотелось помыться, желательно с мочалкой, потому что казалось, что так просто от себя эти склизкие звуки он не ототрет. Вообще, к самому сексу Ваня относился скорее пофигистично—нейтрально. Он испытывал сексуальные позывы, но не особо понимал почему он должен возводить их в абсолют своей жизни, как это делали многие другие, и с придыханием ожидать когда же его первый секс наконец случится... В этом плане он, конечно, сильно отличался от своих сверстников, только и разговаривающих, что о "сиськах, жопах, порно" и прочем. Он не шутил про секс — это было ему просто не интересно и не поддерживал тех, кто использовал эту тему для унижения других. Все эти "чё, у тебя встал?! Ахахаха, смотрите, у Коляна встал!" и прочие подобного рода шутки ему казались просто моветоном. И если друзей он мог просто не понять, когда они начинали каким—то образом обсуждать секс, то к шуткам подобного рода от других людей он относился с сильным отвращением. В общем, всеобщую истерию от секса он не понимал и сам в ней не принимал никакого участия. Даже легонько и посредственно. В свете такого его отношения к сексу ему было тем более смешно, что именно он, человек, которому эта тема слегка пофигу, а слегка даже и неприятна, оказался здесь в такой ситуации. Он не понимал, что, неужели страсть может быть настолько сильной, что они не могли потерпеть до дома? Нет, это точно был каприз, а не необходимость. Или просто какой—то фетиш. Так же он не понимал удовольствия трахаться в общественных местах. Ну просто, тут же люди ходят... Сидят, едят... Гораздо приятнее же делать это дома, в чистоте... Лучше всего вообще в душе, чтобы сразу не испачкаться. От визуализации того, что эти двое делали его начало слегка подташнивать. Кажется, это страх смешивался с чрезмерным волнением. Он постарался максимально отвлечь себя мыслями о чем—то обыденном и пространном, типа уроков или какой—нибудь готовки. Он почему—то вспомнил, что мама сегодня соизволила сама что—то приготовить и пообещала на ужин жареную курицу, которую он любил всей своей душой... А ещё папы не будет дома и он спокойно сможет поиграть на гитаре, придумывая новую песню. Ему настолько удалось отвлечься, что он даже уже начал мысленно подбирать аккорды, как вдруг звуки резко стихли. Ваня изнутри весь сжался, напрягая разом все органы чувств. — Иди туда... — твердым, но приглушенным голосом сказал парень. — Мм... — весь тон голоса девушки был будто пронизан похотью настолько, что Ваня мог представить ее томно прикрытые глаза и соблазнительный наклон головы. — Ты что, серьезно? — она похабно захихикала. — А это возбуждает... Пару секунд ничего не происходило, а затем Ваня услышал шаги. "Ну все, пиздец..." — он уже мысленно похоронил себя и написал завещание. Шаги направлялись прямо к нему, но прямо перед самым столом они почему—то остановились и он услышал как стол над его головой слегка скрипнул под чужим весом, а затем пара каблучков постучала по задней стенке, к которой Ваня прислонился боком. "Блять, нет... Да быть не может... Только не говорите...". Прямо над Ваниной головой раздался протяжный стон, а затем ещё более мерзкие, чем до этого хлюпающие звуки шлепающей друг о друга кожи. "Да вы, блять, издеваетесь! Совсем ебанулись!". Стол начал слегка ходить туда—сюда по паркету. Сказать, что Ваня ахуел — все равно что ничего не сказать. Он был в тотальном ахуе и переосмыслении всего жизненного опыта. Как только шок прошел, его охватила дикая ярость. Полное отсутствие морали! Абсолютное отсутствие приличий! "Не хватило им, блять парты что ли?! Надеюсь, кстати, не моей..." Это было выше его сил, но он мог лишь с отчаянием дырявить верхнюю поверхность стола полным осуждения взглядом и стараться все так же не выдать своего присутствия. Ваня для себя понял, что даже если когда—нибудь его любимый человек предложит ему заняться сексом в общественном месте — он тут же и наотрез откажется. Даже если на дворе будет ночь. Даже если они будут в лесу совершенно одни. Даже если будет очень хотеться. Даже если стояк будет зудеть от боли и упираться ему прямо в лоб. Нет. Ни за что. Никогда. Недовольство происходящим заставило его на время забыть о том, что он находился буквально в нескольких сантиметрах от этих двоих. Как только он это осознал, страх снова накрыл его с головой, заставляя его в ужасе сжаться в как можно более маленького и незаметного Ваню. Ему хотелось сделаться невидимым или просто перестать существовать и, как в детстве, пряча голову, верить, что тебя никто не заметит. Девушка все продолжала стонать и Ване уже казалось, что стонет она прямо над его ухом. Ему было мерзко, мерзко до слез и обидно, что все это происходит именно с ним. Ему казалось, что жизнь была к нему чудовищно несправедлива, раз он попал в такую ситуацию. Он начал вспоминать что́ настолько плохого он мог сделать за свою жизнь, чтобы оказаться здесь, но потом как—то рационально вспомнил, что концепция справедливости есть только в сказках и все, что сейчас происходит — всего лишь отвратительная, непредсказуемая случайность. "Надо быть просто невероятно везучим, чтобы все звёзды сошлись именно так именно в этом месте. Может, мне купить лотерейный билет, когда я отсюда выйду?..." — саркастично и с горечью подумал он. Неприличные звуки и стоны, к которым бедный Ваня уже успел привыкнуть, на секунду прекратились и слева от Вани рассыпалась копна красивых светлых локонов. Резкий запах чужих волос ударил ему прямо в нос и у него опять заслезились глаза. Он чуть не чихнул, но успел вовремя зажать себе нос и задержать дыхание. Вслед за локонами, стол обхватили две сильные мужские ладони. Ваня видел как напряженные пальцы с силой впиваются в дерево. Если он, не дай бог, хотя бы дыхнет на голую кожу чужих ладоней — пиши пропало. Ему пришлось отвернутся, снова задерживая дыхание. Обречённость Вани достигла уже какого—то тотального предела. В голову лезли всякие печальные мысли, которые уже даже никак не относились к ситуации. Ему казалось, что даже если они сейчас просто упадут перед ним и все так же продолжат трахаться, он лишь печально на них посмотрит и отвернется. Все казалось таким серым и грустным. Жизнь утекала, все менялось... Ваня представил как это выглядело со стороны — два подростка предаются страсти на столе и он, совершенно печальный и отрешенный, сидит под этим же столом и думает о вечном. Он подавил резкий смешок. "Ну все, это уже истерический смех.. Далеко там до жёлтого дома?". Глупые черные шутки одна за одной начали приходить в его голову и ему реально хотелось смеяться от абсурдности происходящего. Попасть в такую ситуацию — ну надо же! Тут стол зашатался сильнее и толчки над ним участились. Девушка начала громко стонать, кажется окончательно забыв о том, где находилась. Ваня же удивлённо подумал о том, как можно заниматься сексом настолько агрессивно. Ей же, наверное, больно... — Да заткнись... — порывисто дыша произнес голос над его головой. Ваня увидел как одна рука, сжимающая стол, куда—то исчезла, а затем стоны девушки превратились в редкое мычание. Наконец, спустя несколько секунд все резко прекратилось. Вторая рука парня, вслед за первой, мягко соскользнула со стола. Ещё какие—то доли секунды они громко дышали, приходя в себя, затем светлые локоны так же плавно исчезли из поля зрения Вани и он понял, что на этом, должно быть, всё. Поверить в это он едва ли мог. Ему казалось, что эта пытка будет длиться если не вечно, то точно дольше, чем она в итоге продлилась. Он посмотрел на часы на своей руке — прошло почти пол часа... "Да ладно... Я думал, что сижу здесь не меньше часа.". Но то, что они закончили друг с другом, не означало, что Ваня был в безопасности. Им ещё надо было уйти, не обнаружив при этом его, сидящего на полу, дрожащего и с очумевшим взглядом. Ваня не мог себе даже представить, что будет, если они сейчас, после всего, его найдут. Во—первых, охуеют, во—вторых, возможно, убьют. Ладно, не убьют, но Бог его знает, на что были способны студенты " элиты". В одном он был уверен точно — его обычная, непримечательная школьная жизнь никогда больше такой не будет. Возможно, ему даже придется уйти из школы. И что он скажет маме?.. — Фу—у—ух, — громко выдохнула девушка, — я вся вспотела! Парень безэмоционально хмыкнул в ответ и послышался шорох застегивающейся одежды. Затем тонкий женский голос: — А Кристина была права... Ты правда трахаешься как ненормальный, — она произнесла это так, будто хвалила его за отличную игру в баскетбол или хорошо сданный экзамен — совершенно повседневно. — Кому расскажу, что Влад Галицин трахнул меня в кабинете биологии — не поверят. Вы ведь даже с Кристиной не трахались в школе! — Только попробуй, — холодно и с угрозой отозвался парень. — Да ладно, ладно! — обиженно ответила девушка. — Только девчонкам. Девчонкам—то можно? — Как хочешь, — так же холодно ответил он. — Но говорю сразу — если это дойдет до учителей — со школой можешь прощаться. Ответ был жёстким и безапелляционным. Девушка грустно залепетала в ответ: — Ты так всем девушкам говоришь? Ладно, ладно! Скажу только Кристине... Ответом ей было молчание. — Иди вперед, мне еще кабинет надо закрыть, — спустя минуту сказал парень. "Блять! БлятьБлятьБлять!". Быстрым шагом парень дошел до учительского стола, слегка помедлил, затем взял с него ключи и зашагал к выходу. "Пиздец" — это была последняя внятная мысль, посетившая Ваню. Он очнулся спустя минуту, в кабинете было очень тихо. Будто все ушли. Ваня аккуратно, на ватных ногах выполз из под стола — никого. Пусто. Он быстро, насколько мог на затекших ногах, дошел до двери. Закрыто. Блять. Что делать? Сердце забилось еще быстрее. Мало того, что он только что стал свидетелем того, чего видеть, а точнее слышать, не должен был, так еще и в кабинете закрыли. Он судорожно думал, что ему делать — пытаться взломать замок? Искать номер охранника? Звонить друзьям, чтобы вернулись и забрали его? Но они уже наверняка давно дома и обратно вряд ли захотят ехать. Что же делать... Пока Ваня судорожно думал попробовать ли ему спуститься с окна третьего этажа в мороз по скользкой трубе, в коридоре послышались шаги. Он замер. Шаги направлялись ровно к 139 кабинету биологии. Ваня перестал дышать. Это сто процентов вернулся либо этот Галицин, либо его фифа. Ване стало так страшно, что ноги подкашивались. Опять прятаться под стол? Другого выхода не было. Он пулей метнулся на насиженное, ненавистное место под столом, которое ему теперь будет сниться в кошмарах и всегда возвращать его в этот вечер. Ключ в замке быстро повернулся и по классу разнеслось: — Э—эй, вылезай давай! Сказать, что Ваня охуел — ничего не сказать. Он мгновенно покрылся холодным потом, а сердце, сначала забившееся со скоростью превышающей скорость света, кажется, остановилось на целую секунду. Пока он не понял, что голос принадлежал не Галицину. Он тут же вылез. Молодой охранник стоял у входа в класс, спокойным взглядом больших глаз уставившись на Ваню. — Ну давай бегом! Мне вообще нельзя с вахты уходить. — А.. Да, сейчас. Ваня быстрым шагом вышел из кабинета. — Что за игры у подростков нынче пошли... — ворчал Евген, закрывая кабинет. — В следующий раз ключ не дам, если вы тут такой фигней страдаете. Вам по десять лет что ли? — К..какой фигнёй? — запинаясь произнес Ваня, испуганно посмотрев на охранника. Его сердце все еще норовило пробить грудную клетку, а дыхание так и не выровнялось. Евген выгнул бровь и непонимающе уставился на Ваню: — Это я у тебя спросить должен. Взрослые же пацаны и девчонки уже, а закрывают друг друга в кабинетах как дети малые. Ещё и меня заставил открывать... А, вот кстати, — он достал из кармана маленькую пластиковую картонку. — Мне сказали тебе передать, ты, видимо, где—то обронил. В руках Евгена был его, Вани, пропуск. Сердце ушло куда—то в землю, а кровь мигом отлила от лица. Женя еще что—то болтал, пока они спускались к главному входу. Ваня больше не слушал: его будто выкинуло из собственного тела и он никак не мог в него вернуться обратно. Очнулся он только на улице, когда холодный ветер вот уже несколько минут обдувал его намокшие от снега волосы, руки стали красными, а пальцы отказывались двигаться. "Мой пропуск. Он знает кто я. Он знает из какого я класса, мое имя и фамилию и как я выгляжу". Масштабы нахлынувшего на Ваню пиздеца описать было невозможно. Галицин Влад. Человек, с которым Ваня хотел бы никогда и ни при каких обстоятельствах не сталкиваться. Человек, в поле зрения и в сознании которого он бы не хотел появиться даже на секунду. Тот, кого многие боялись и терпеть не могли, а многие обожали, считая исключительным человеком. Ваня тоже его боялся. Но теперь он не знал как охарактеризовать тот ужас, который он испытывал только представляя себе буквы его имени и фамилии. Влад Галицин. От страха Ване скрутило живот.