О семи ключах...

      Дира Лио всегда знала, чего хотела. С самого детства. Она родилась с четким осознанием того, что нужно ей от жизни. А эта самая жизнь научила ее добиваться своих целей. Дира хотела овладеть даром — она овладела. Дира хотела поступить в лагерь — она поступила. Дира хотела протащить за собой Иллу — протащила, несмотря ни на что. Дира умела добиваться своего, это было ее фишкой, ее особенностью, ее вторым волшебным даром. Но как магия порой дает осечки, так и Дира однажды оказалась в полном неведении, что делать дальше.       Это произошло не тогда, когда Лио, только-только начинавшая свой политический путь, вдруг стала во главе целого лагеря. Не во время ужасного Железного моря. Не даже в часы, когда Илла бесследно пропала, а ни один из канноров не мог толком ответить, где она и жива ли вообще. Нет, это случилось в самый обычный момент, когда земля и намека не давала, что может вылететь из-под ног.       Однако теперь Дира вечерами бесцельно ходит по комнате, заламывает руки, как маленькая девочка, и думает, думает, думает и чувствует, чувствует, чувствует.       — Дура, — она закрывает уши руками и быстро-быстро трясет головой, чтобы выкинуть эти глупые мысли. — Дура, дура, дура… Помнишь, как Илла говорит? Канноры не влюбляются! Так что ты такое творишь?!       Но на самом деле она ничего не творила. Творило ее сердце, которое как будто бы слетело с катушек и заставляло сильную и стойкую мажортесту лагеря Каннор мямлить, заикаться и вести себя максимально дискредитирующим образом.       А причина тому была одна. Молодой парень со светлыми волосами и теплыми карими глазами. Целеустремленный, решительный, отважный, бесстрашный — и немой.       Дира впервые ощутила абсолютную беспомощность, когда единожды пересеклась с ним взглядом. Не зная языка жестов, она без заминки понимала, что хочет сообщить ей тогда ещё незнакомый юноша. Он хотел в лагерь, даже имея такой явный недуг — и Дира понимала его. Она поняла его с первого взгляда.       Каннору не нужны такие солдаты, Каннору нужно процветание, Дира же хочет, чтобы лагерь процветал, она хочет быть хорошим командиром, она хочет…       Она приняла его в отряд.       Это было почти спонтанное решение, и после этого все решения и действия потеряли всякий смысл. Дира жутко боялась новой себя — непредсказуемой себя, — потому что на место верному расчету пришли хаотичные эмоции. Лио не узнавала саму себя, она больше не понимала, чего хотела.       Но зато она понимала его. И от этой мысли становилось легче.       Она узнала его имя почти сразу же, когда вносила его в Тест. Виргиний. Довольно старомодное имя, но именно такие имена давали в монастыре, откуда сирин был родом. Дира начала догадываться, почему он онемел. Но спросить напрямую не решилась.       Не решилась… Да уж, достойное поведение для командира лагеря! Бояться спросить очевидный вопрос. Или же она просто не хотела снова видеть, как добрые красноречивые глаза вновь мрачнеют при воспоминании о детстве?       Может, и не хотела. Дира больше не знала, чего хочет.       Вирг — девушке нравилось его так называть, словно между ними в этот момент истончалась какая-то невидимая стена, — приживался в лагере очень тяжело. Многие подшучивали над ним, многие сторонились, но Вирг и не думал показывать, что ему непросто и продолжал исправно нести службу. Но Дира видела, как ему трудно. Видела, как иногда опускаются сильные плечи, но через мгновение снова расправляются, когда надо отдать честь. Слышала, как он порой тихо вздыхает, когда кто-то, не поняв его жестов, отходит с вопросом к другому солдату. И Дира не знает, что делать, не знает, что она хочет сделать. Но пока голова размышляла, руки давно отыскали небольшой удобный блокнот и грифельный карандаш и вручили его Виргу с едва заметной дрожью в пальцах.       И она сама не заметила, как весь ее мир как-то быстро и странно закрутился вокруг сирина. Что бы она ни делала, что бы ни решала, она всегда первым делом спрашивала себя: «А как Вирг отреагирует, когда узнает?» Этот вопрос уберег Диру от многих необдуманных поступков, на многие натолкнул, вот только, как оказалось, поздно. Главную ошибку Дира уже совершила. И теперь каждый ее неосторожный взгляд в сторону Вирга, каждая робкая улыбка приближали к ее голове острие огромного клинка под названием Секретный пакт.       И все бы было просто и легко: Дира бы продолжала давить в себе странные ощущения, остужать теплеющее при виде Вирга сердце, научилась бы со временем так жить, как Илла живет после убийства Фира. Вернула бы себе свою способность — знать, что хочет. Но эту способность уже сменила другая, и из-за этой новой способности Дира не могла заглушить гулкое отчаяние.       Она перестала понимать себя. Но стала понимать Вирга. И в один из дней она поняла кое-что очень важное.       Он к ней неравнодушен. Взаимно.       Влюбиться в Диру Лио — это верное самоубийство. Всем ведь известно, что для нее важнее лагеря ничего нет, что она не позволит кому-либо стать условием Секретного пакта. Вот только сама Дира об этом начала забывать. Наверное, потому что ее память начали занимать другие, не менее важные вещи. Договоры, например, встречи, расчеты…       …Сны. Сотни самых разных снов, в самых разных обстановках, с самыми разными сюжетами, но одним и тем же главным героем. И как бы ни было Дире стыдно по утрам, в этих снах она не могла не поддаться порывам, которым в реальности поддаваться было нельзя. Шагнуть навстречу, взять за теплую руку, ощутить невесомый поцелуй на ладони, на предплечье, плече, щеке…       — Дура, — подскакивает с постели она. Лицо горит огнем, сердце колотится так громко, что, кажется, слышно на весь лагерь. Кажется, он сейчас услышит и прибежит… Но он не прибегает, и Дира утыкается носом в подушку. — Дура, дура, дура…       Но у нее будет шанс. Она знает это так же точно, как в детстве знала себя и как сейчас знает Вирга. Она знает наверняка, что ничего еще не потеряно, и пакт — не приговор. У нее все будет: и счастье, и любовь, и поцелуи, настоящие, от которых сердце будет стучать еще громче. Она знает — и это случится.       Можно сказать, это ее новая способность.