My My, Hey Hey

3 декабря 1984.       Какёин вздыхает и поправляет бейджик на рубашке своей формы. Одну за одной, он начинает перебирать и просматривать многочисленные пластинки в отделении Н-О-П, лёгким прикосновением пальцев перелистывая обложки под мелодию сингла «Kajagoogoo», сочащегося сквозь малюсенькие колонки магазина. Он хмыкает, когда касается Стинга, оказавшегося не на своём месте в алфавите, и перемещается к Р-С-Т чуть правее. «Монотонный день», — думает он. Прямо как ему нравится.       Прошла всего пара месяцев с тех пор, как Какёин нашёл вакансию и был нанят царствовать в новом добавлении к кучке местных виниловых магазинов, и, откровенно говоря, ему всё-таки нравится такая работа. Вокруг почти всегда тихо, лишь небольшая суматоха в районе трёх, когда далёкие школьные звонки оглашают прибытие группок подростков, наводняющих закутки с панк-роком и нью-вэйв музыкой, с волосами всех возможных форм и расцветок и бóльшим количеством металла на их куртках, чем брекетно-сияет на зубах Какёина. В остальном, он не слышит ничего, кроме доверенной ему музыки, которая, согласно договору, должна играть сквозь часы его рабочего дня, все вместе и каждый по отдельности.       Платят неплохо, в общем достаточно, если учитывать, что он находится здесь только тогда, когда не помирает на уроках, которые кажутся слишком уж длинными, или над горами домашки, заняться которой его призывают родители, стоит ему повесить своё пальто с многочисленными шарфами и кинуть форму в стирку, и призывают без единого слова — настойчивыми взглядами.       Он снова вздыхает.       «Too Shy» заканчивается на последних аккордах и он разворачивается, чтобы зайти за кассовую стойку, наклоняется и становится на колени, чтобы отыскать свежий альбом из впечатляющей коллекции пластинок «Pet Shop Boys».       Он едва слышит дверной колокольчик сквозь дикий синтезатор Young Offender'а и не замечает, как его монотонный день был прерван, до тех пор, пока тень не ложится на золочёные блики его рыжей пряди. Он оглядывается наверх со своей дислокации на полу, открывает рот, чтобы что-то сказать и поприветствовать, как его учили, как вдруг осознает, что ему предстоит говорить не с клиентом, а с великаном, который ищет волшебные бобы. После десяти секунд, пока они пялятся друг на друга, он осознаёт, что «Добрый день!» должен прозвучать хоть от кого-нибудь, и вытаскивает свои манеры из чёрной дыры, где они оказались. Он улыбается. — Добрый день, сэр. Я могу вам чем-то помочь?       Великан смотрит на него сверху вниз из-под козырька своей фуражки и Какёин понимает: он всё ещё на полу. Он торопливо поднимается и отряхивает с коленей пыль, которая, ему кажется, на них есть даже после того, как он всё утро подметал магазин. — П-простите, извините.       Он снова улыбается, но кажется, что у незнакомца добавилось не только четыре новых морщинки между бровями, но и 20 лишних лет возраста. Он резко ударяет ладонями о прилавок, так что Какёин подпрыгивает и кассовый аппарат слабо металлически звякает. Незнакомец издаёт звук или несколько звуков, которые могли бы быть словами, но, похоже, забывает, что его рот покрыт слоями шарфа, обёрнутого вокруг его шеи и воротника куртки несколько раз. Он делает движение рукой, чтобы оттянуть его, и тогда Какёин замечает бумажки под лопато-ладонями пришельца.       Незнакомец наконец стягивает свой шарф с лица достаточно, чтобы открыть губы, которые Какёин бы назвал красивыми, если бы его привлекали огромные задумчиво-сердитые мужчины (так и есть), и переводит взгляд с бумажек на Какёина, не произнося и слова из тех, ради которых был оттянут шарф. Какёин пытается прочитать лицо незнакомца, но дёргающаяся тяжёлая бровь и вздувшаяся вена на лбу ни о чём ему не говорят. Он обращает внимание на глаза. — Вы, э-э-э… вам… — Он замечает, как шуршат бумажки под внезапно дёрнувшейся рукой и приглядывается к ним. — А! Вам нужно, чтобы я их повесил? В смысле, на окно?       Короткий быстрый кивок, и в его протянутые руки сунуты две шелестящие листовки. Парень поспешно ретируется, поднимая вихрь полами пальто, а Какёин остаётся хлопать ресницами на стеклянную дверь, хотя звон колокольчика уже давно растворился в воздухе и пыль, которая, по мнению владельца, придаёт магазинчику особое обаяние, опустилась обратно на подоконник.       Пялиться на объявление перед началом каждого рабочего дня стало для Какёина привычкой.       РАЗЫСКИВАЕТСЯ. Клавишник для лучшей группы на Земле. Должен уметь выдавать жёсткое соло на синтезаторе. Умение обращаться с ублюдками было бы плюсом, не обязательно.       Два-три человека взяли по полоске с телефоном, но незнакомец не возвращался попросить, чтобы убрали листовку. Поэтому Какёин думает, как ему кажется, весьма логично, что клавишник для лучшей группы на Земле пока ещё так и не нашёлся.       Он подходит к прилавку и задумчиво постукивает ручкой о подбородок, прежде чем записать, сколько осталось экземпляров «Рио». Он вспоминает о своём родном синте, там, дома, и оборачивается, чтобы подойти к стеллажам с пластинками, начиная от А-Б-В, и начать рутинный процесс укладывания в алфавитном порядке синглов и альбомов, перемешанных вчерашней бурей из школьников.       Он мог бы играть на синтезаторе — думает он. Он весьма неплох, даже если придётся признать это самому. Хотя над его сценическим амплуа пришлось бы поработать (Какёин слабо дует на рыжую прядь, болтающуюся впереди лица), он может представлять себя неплохим… солистом даже. Но…       Он кладёт обе руки на рейки по краям стеллажа Е-Ж-З и хмыкает. Родители бы убили его, правда, и у него есть работа. Хорошая, стабильная, спокойная работа в маленьком пыльном музыкальном магазине. Ему правда не нужно ничего большего или каких-то волнений, потому что он любит тишину и свою стабильную спокойную работу со стабильным заработком. Честно, если подумать, его детская мечта о том, чтобы стать знаменитостью вроде Пита Таунсенда, кажется такой далёкой, и это плохая идея, говоря откровенно.       Он тихонько смеётся про себя и берёт альбом T-Rex, чтобы поставить его подальше от Джона Ли Хукера. От самой мысли, что он — в рок-группе, или Бог знает какой жанр играет лучшая группа на Земле, его пальцы дёргаются, и у него нет никаких иллюзий о грандиозном успехе, он не особо считает себя и достойным группы, но он не знает наверняка, что могло бы произойти, тоже. Это глупо. Ужасно. Ужасная идея. И всё-таки.       Попытка не пытка — добавляют непослушные мысли. Может быть, может быть, стоит позвонить: просто узнать, нашёл ли таинственный великан в чёрном нашёл своего легендарного клавишника, а, если не нашёл, он мог бы попробовать. Он мог бы попробовать, и, может быть, он бы им совсем не понравился, он, или его соло, или вообще его игра, и его бы не взяли и это было бы отлично, просто отлично. Ох, родители его убьют.       Он бросает быстрый взгляд на окно. Один телефонный звонок, всё. Один звонок, и он посмотрит, что случится, и ничего, ничего наверняка не случится. Он придумывает изощрённые сюжеты, в которых мать непременно отправит его на тот свет, чтобы занять время, пока он доходит от прилавка до телефона, берёт трубку чёрного казённого телефона и набирает номер, который так старался не выучить.       Ему кажется, что он ошибся номером, пока певучий французский акцент на том конце не спрашивает, видел ли он объявления, и диктует ему адрес. Сейчас, стоя у высокой голубой двери перед домом, который Какёин мог бы назвать только прям-огромным, и сжимая в потной руке кейс после звонка в дверь, он чувствует себя уже совсем не так уверенно, как когда объявлял голосу, что хочет пробоваться.       Дверь открывается, и Какёину приходится посмотреть чуть вниз, к чему он не привык, чтобы увидеть маленькую светлую женщину со сложенными перед фартуком руками и доброй улыбкой, морщинками выложенной у уголков её глаз. — Ой, нет, э, — запинается он и делает шаг назад. — Простите, я, наверное, попал не туда, мне кажется. — Ты здесь ради группы? — она отходит чуть в сторону, приглашая его войти. — Они в гараже, но не стесняйся, заходи. Я доведу тебя, не волнуйся, дорогуша.       Он немного колеблется, прежде чем поблагодарить женщину, поднять кейс с земли и проследовать за ней через несколько дверей, пока она не откроет ту, за которой — бетонный пол, голые стены и что-то, что кажется парой удобных диванчиков и кресел. Он поспешно заходит, когда она подбадривает его улыбкой, и осматривается. Он слышит низкий свист из угла комнаты и оборачивается, чтобы рассмотреть человека с внушительной причёской, сидящего перед внушительного вида ударной установкой. — Нифига, чёрт, ты выглядишь как… как та итальянская башня. Ну, знаменитая, что кривая и всякое.       Какёин узнаёт в нем французский голос из телефона и неосознанно выпрямляет спину. «Цк-цк» приблизительно в районе диванов отвлекает его от размышлений о борьбе с собственной, надо признать, правда кривой спиной. Мужчина встаёт из своего укрытия глубоко в пучинах кресла-груши, отряхивая длинные одежды. — Полнарефф, не груби.       Полнарефф корчит недовольную рожу и выкладывает барабанные палочки перед собой. — А я и ничё. Я обожаю эту говнистую башню. — Мы не можем все выглядеть, как неудавшийся атомный эксперимент, Полнарефф.       Полнарефф пялится в пространство за Какёином, и каждая чёрточка его лица кричит о том, как глубоко он оскорблён. Какёин быстро оборачивается, чтобы увидеть огромного человека из магазина, глаза всё ещё скрыты фуражкой. — Нифига, Джотаро, какого хрена, чувак! Ты не можешь прям так пройтись по чьему-то фейсу!       Полнарефф снова садится на свой табурет и надувается. У Какёина в голове всё немного кружится и он понимает, что по нему это видно, когда таинственный человек в углу решает избавить его от страданий. — Ты здесь на клавишника?       Он поспешно вытаскивает листовку из заднего кармана. — А, да, я звонил до этого! Я Какёин, я-       Джотаро его прерывает. — Класс, супер. Синт свой есть?       Он моргает и разворачивается. — Э, да. Есть. Да, у меня. Есть у меня.       Опускается десятисекундная тишина, пока взгляд Джотаро не падает на кейс у его ног. Какёин вздрагивает. — А! Ах да, дайте мне только…       Он наклоняется, чтобы открыть кейс и едва не роняет свой синтезатор в попытках установить его на разложенную на полу гаража стойку. Джотаро бормочет. — Зелёный.       Какёин улыбается. — Он изумрудный. — Изумрудный - это зелёный, Бога ради, — Джотаро щёлкает языком о зубы и Какёин отвлекается на несколько секунд, пока тот снова не заговорит: — Это… это буквы? Ты назвал свой синтезатор.       Какёин краснеет и смотрит на золотые буквы на передней части инструмента. Полнарефф вытягивается у стены. — Какого х#я, Джотаро, ты назвал свою гитару, зануда!       Мужчина в одеждах уже стоит возле барабанов и цыкает. — Ты назвал свои барабаны, чел, никому не спастись.       Полнарефф ноет, наполняя комнату душераздирающими стенаниями. — Абдол, чувак, не накатывай на меня так! Silver Chariot это крутецкое имя, и я не вынесу, если кто-то будет ставить меня на один уровень с этими лузерами!       Джотаро не обращает на них внимания и кивает в сторону синтезатора. — Что ж, сыграй нам что-нибудь.       Лицо Какёина пылает красным и он мешкает, Абдол и Полнарефф прекращают пререкаться и Полнарефф орёт. — Да, чувак, наколдуй нам что-нибудь!       Какёин задерживается секунд на десять, пока судорожно раздумывает, что сыграть (он даже не планировал, что всё зайдёт так далеко), прежде чем определиться и начать играть Queen. На середине песни он отрывает глаза от клавиш и видит, как Джотаро бормочет слова, не давая ему ни знака остановиться. Через несколько минут он доигрывает последние ноты и выпрямляется. Лицо Джотаро непроницаемо, и он уже готов броситься в неуклюжие извинения, как раздаётся низкий смех Абдула. — Жесть, не ожидал услышать «Bicycle Races» из этой штуки.       Полнарефф поднимает взгляд. — Чувак, эм, эта песня — классика, возражения не принимаются, — он поворачивается к Какёину. — Это было зачётно, чел. Мощно сделано, будто ты какой-нить Ник Роудс или типа того.       Какёин чуть улыбается в ответ на похвалу и подмигивание Полнареффа. Джотаро стоит перед ним молча и три взгляда бурят его, казалось бы, уже вечность, пока сердцебиение Какёина отдаётся у него в рёбрах и на висках. Если Полнарефф и заметил, как Какёин мысленно проваливается под землю, он ничего об этом не говорит, но всё-таки решает проявить сердечность. — Джотаро, дружище, ну не мучай пацана. Это было волшебно, первая стоящая вещь, что мы слышали за неделю. У него эти длинножопистые изящные пальцы, как у пианистов, ну? Длинные, и тонкие, и всякое. Чувак. Всё понятно, — он мельком оглядывает Какёина. — и чувак. Я тащусь от этого причесона. Ему даже не нужно красить их или чё-нить, и, блин, у меня уходит четыре часа, чтобы закончить свои наполовину, и получается как получается, и Абдол уже стучит в дверь, и я даже не могу закончить их по-нормальному.       Джотаро одаривает его взглядом. — Чел, забей.       Он подходит к Какёину, пока концы его до странности наполированных туфель не оказываются совсем рядом с зелёными туфлями Какёина. — У тебя же была работа? Музыкальный магазин? Будет трудно впихнуть репетиции с твоим расписанием и прочим.       Какёин сглатывает и ему приходится вытягивать шею, чтобы смотреть Джотаро в лицо, а не в его массивную грудную клетку. — Да, была. В смысле, и есть, но я…       Джотаро вздыхает. — Но что? — Но мне нравится играть.       Джотаро вздыхает (опять) и несколько секунд усиленно пялится на что-то у Какёина во лбу. — Хорошо, ты принят.       Полнарефф выглядит довольным, Абдол кивает, но Какёин абсолютно не готов к своей собственной широченной улыбке, такой, что его щёки болят и брекеты чуть поблёскивают в тусклом свете гаражных ламп. Джотаро покашливает и отворачивается. — Прекрати так улыбаться, Иисусе, я сейчас ослепну.       Какёин не прекращает.       Час репетиций и препираний спустя, та самая добрая женщина, представившаяся как мать Джотаро (он видит сходство только в форме скул и голубых глазах), открывает дверь, чтобы занести им поесть, и Какёин, жуя свежую выпечку, вспоминает, что хотел кое-что спросить. — Я тут думал, — он обращается не к кому-то в частности, — чего вы, ребят, хотите этим добиться? Ну, группой, в смысле.       Вопрос неловко зависает в воздухе, пока Полнарефф не поднимается и не встаёт в позу. — Эм, стать самой известной в мире ё#аной рок-группой неудачников, ничё особенного.       Абдол посмеивается, низким и глубоким смехом. — Да, как-то так.       Джотаро кивает, стоя в полуметре от них, рядом с очевидно удобным креслом.       Некоторое время Какёин наблюдает за ними, пока все молчат и поглощают вкусности, и думает, что попал в общество самых странных людей, что встречал за всю жизнь, но он абсолютно не против находится с ними рядом. — Тогда хорошо, — говорит он. — Звучит прекрасно.