Кто спасет тебя?

      Дни пролетали (а если быть точнее, ползли) мучительно медленно, оставляя после себя неприятное послевкусие. Часы тянулись один за другим со скоростью черепахи, заставляя левый глаз кудрявой девчонки время от времени подрагивать. Скучная рутина действовала на её мозг губительно, заставляя серое вещество в её голове застаиваться, а то и вовсе засыхать. Её мозг в этом колледже для умников буквально отмирал, клетка за клеткой, извилина за извилиной. И Мишель волновал один вопрос: «Если это место для гениев, почему здесь столько дебилов?» Девочка, как обычно, подпирала стену, окидывая все и всех вокруг усталым взглядом. Огромные часы прямо над её головой тикали громко, отсчитывая секунду за секундой, но недостаточно, чтобы заглушить шум собравшихся вокруг подростков. Она считала вместе с ними. Одна, две, три… Все было настолько уныло и обыденно, что счет секунд давно стал её развлечением. Счёт, а еще наблюдение. Каждый день, она невольно становилась безмолвным наблюдателем и слушателем. Разговоры умников о квантовой физике (как будто они хоть что-то в этом смыслят), девчонок о предстоящих вечеринках и парнях (будто нет тем поинтереснее), и задротов вроде Паркера и Лидса, о какой-то известной только им фигне, окружали её каждый день. Подростки, со своими вечными надуманными проблемами окружали её постоянно, и от них ей было не скрыться, так что приходилось слушать. Слушать, смотреть, и успокаивать себя тем, что осталась всего-то пара часов, а затем учебный день кончится, и она снова сможет спрятаться в своей комнате, уткнуться носом в книгу, и её никто не потревожит. Вдруг, она встретилась с удивлённым взглядом Паркера, что смотрел прямо на неё, от чего снова вернулась в реальность. Похоже она пялилась наблюдала слишком долго. От его взгляда ей стало немного не по себе, но показывать это она не собиралась. Джонс мелено отвела взгляд, и забрав с пола рюкзак, направилась прочь.       Мишель любила тишину. Порой, за гулом, стоящим в школьных коридорах она и мыслей то своих не слышала, не то, что секунд. Она любила алгебру, и терпеть не могла физ-ру, которую с радостью прогуливала в библиотеке или на заднем дворе, окружая себя тишиной со всех сторон. Но иногда, ей все же приходилось появляться в святилище всех деградантов и качков (что по сути одно и то же) — школьном спортзале, ведь незачёт никому не нужен, да и угрожающие взгляды директора, который наверняка всё знал о её прогулах, напрягали. Так, самую малость… Приходилось натягивать на своё тощее тело эту ненавистную спортивную форму, которая оголяла слишком много и была для всех одинаковой, и терпеть это невыносимое, повышенное внимание к своей персоне, которое со временем она научилась переносить, вооружаясь сарказмом и похуизмом.  — Джонс, мы очень рады, что ты решила почтить нас своим присутствием. — обычно изрекал что-то подобное недалёкий физрук, чем приковывал к её скромной персоне взгляды всех окружающих. Она ненавидела этот момент. Все двадцать пять пар глаз устремляли свои взоры на нее, от чего хотелось поёжиться и струсить их с себя, как надоедливых мух. «Ну давайте, смотрите, уроды…» Её не удивляло, что они пялятся, ведь стадное чувство штука сильная, и противиться ей трудно. Другое дело то, как они смотрели. В их глазах она читала осуждение, насмешки… Аллен и подружки всегда смотрели как-то жалостливо, и это бесило больше всего. «Тоже мне, сёстры милосердия…» — фыркала про себя Джонс, и заставляла себя отвлечься. И лишь Паркер смотрел на неё иначе, не так как остальные. А впрочем, он на всех смотрит так по-идиотски добродушно. Он и его дружок Лидс, два идиота. «Избавься от этого взгляда, Паркер, таких как ты съедают первыми». — так и хотелось сказать ей в такие моменты, но она сдерживалась и просто отводила взгляд. Она отводила, а они нет. Не важно, что это было, пресс, отжимания, подтягивания или лазание по канату, (который она и вовсе ненавидела, сожгла бы к чертям, честное слово,) все продолжали смотреть. Мельком поглядывали на неё, думали что она не замечает, или им просто было всё равно, и наверняка делали ставки, когда этот мешок с костями сдастся. Но она не сдавалась, доделывала всё до конца, хоть и отставала от остальных…  — Мишель, такими темпами ты себя на тот свет отправишь. — изрекал физрук, тыча пальцем в потолок, — Тебе нужно сбалансированное питание. «А тебе нужно заткнуться.». — она терпеть не могла, когда он строил из себя ученного.  — Ей поможет только клиника. Желательно психушка. — пафосно изрекал Томсон, чем вызывал волну смешков по залу.  — Флэш! – рявкал на него тренер. «Да ладно, ты же думаешь то же самое». — усмехалась девушка и пропуская оскорбления мимо ушей, продолжала считать. Раз, два, три… Двадцать три. Ровно двадцать три минуты до конца. Нужно всего лишь дождаться. По окончанию, она хватала вещи с раздевалки и мчалась домой, лишь бы быстрее убраться отсюда, оказаться дома и забыть треклятый спортзал как страшный сон. Все равно еще недели две там появляться не будет, и пусть директора хоть разорвет, она туда ни ногой.       Дом был её крепостью, её убежищем, где она могла быть собой, снимая с себя маску неприступной девицы-пофигистки. Швырнув рюкзак под стол, Джонс принялась стаскивать с себя синюю футболку и эмблемой школы, от которой её тошнило каждый раз. Или может всему виной усиленный рвотный рефлекс? Он всегда присущ таким как она. Таким как она… А какая она? Она задавала себе этот вопрос изо дня в день, но ни разу не находила ответа. Она не знала, какая она, но она точно знала, какой она не была. Скинув с себя наконец спортивную форму, что упала к её ногам, как обычный кусок тряпки, Мишель подняла глаза и взглянула на себя в зеркало. Большое зеркало во весь рост, от которого не скрыть ни один свой изъян… Она ненавидела это, смотреть на себя каждый день, и в который раз убеждаться в своей не совершенности. Ненавидела, но продолжала это делать. Маленькая глупая мазохистка. И сейчас, пробегаясь взглядом по каждому сантиметру своего такого неидеального тела, она ощущала тянущую боль в груди, в чем винила перенапряжение на физкультуре. Но она и не подозревала, что виной всему не занятия спортом, так болит униженное и оскорбленное самолюбие, о котором Мишель позабыла очень давно. Она не любила себя. Широкие плечи и крупные бёдра, длинные, непропорциональные конечности… Она видела это всё, даже если этого всего на деле и не было вовсе. Девушка поморщила нос. Уродство. Ей далеко до тех красоток, что окружали её в школе. Идеальных девочек. Она провела руками по плоскому животу и выпирающим рёбрам, которых попросту не замечала, и закрыла глаза, будто молилась, чтобы когда она их откроет, на неё из зеркала взглянула другая, незнакомая ей девчонка, которая будет лучше, идеальней. Когда глаза распахнулись, она убрала руки от своего тела так быстро, будто оно было чем-то мерзким и она брезговала прикасаться к нему. Кареглазая посмотрела на себя так строго, как только могла. «Перестань!» Она не любила себя, но и заниматься долго самокопанием себе не позволяла. Не стоит травмировать и без того шаткую психику. Её взгляд упал на маленький кармашек рюкзака, где она уже месяц прятала завернутые в салфетку таблетки успокоительного. Одна таблеточка, и мир кажется немного проще. Подняв брошенную форму с пола, Джонс отправила её в корзину, сама же укуталась в огромную толстовку, что скрывала её тело от шеи до колен, и залезла на кровать. Её любимая вещь в гардеробе. Так-то лучше. Смотреть на своё иссушенное тело лишний раз не было никакого желания. Открыв книгу, она принялась бегать глазами по строчкам, игнорируя мать, что уже второй раз звала девочку обедать. Ей это не нужно. В конечном итоге, усталая и изнеможенная, она засыпала. А проснувшись, находила на столе тарелку еды, от вида и аромата которой её тут же тянуло блевать. Слишком сочно, слишком ароматно…