Ацуши Накаджима рыдала, забившись в угол в кладовке, куда ее кинули, когда какой-то богатенький мужчина сказал настоятелю, что не удовлетворила его девочка и потому он не будет платить все сто процентов, а лишь пятьдесят. Едва различая голоса людей за стенами этой клетушки, которые, по-видимому договаривались об оплате, которая, к слову, следовала лишь после ночных утех, девочка с ужасом представляла, что ее ждёт, воссоздавая в воображении самые плачевные исходы, среди которых смерть была одним из лучших вариантов.
Это было всего лишь одним из сотни случаев, а потому, кому какое дело, что в этот вечер изнасиловали именно ее? С тех пор, как пару лет назад государство сократило средства, что направлялись на содержание приютов и домов престарелых, в их детском доме творились воистину ужасные вещи: как только у девочки наступало менархе, ее выставляли для пользования, оценивая внешность и накидывая за красоту дополнительную плату. Какой-нибудь состоятельный человек, ищущий новых ощущений, выбирал себе одну и забирал в свой дом на ночь, получая полное право делать с ней все, что пожелается, запрещалось лишь калечить лицо и оставлять раны, что не заживут в течении недели. Обычно девочек насильно принуждали к половому акту, только в таком случае арендатор был обязан предохраняться: в приюте бы не стерпели беременную и выгнали бы ее на произвол судьбы, ведь на содержание мамы с малышом уходило бы больше средств, а их и так катастрофически не хватало, но были и такие люди, что забирали ребенка, чтобы тот немного отдохнул и набрался сил, а к утру увозили обратно, обещая взять ещё раз.
Настоятель говорил, что таким образом их готовят ко взрослой жизни, освобождая от дальнейшей выплаты долга перед приютом. Забавно было только то, что после такой психологической травмы, что получали дети, найти себя в каком-либо деле было совсем непросто, разве что была пара вариантов — остаться в приюте в роли работницы-воспитательницы, или же пойти в бордель или клуб, куда и так отправляли всех с шестнадцати лет, заставляя зарабатывать там до самого выпуска.
Многие девушки, стерпев насилие в доме богача и отчасти смирившись с этим, накладывали на себя руки, когда приходило время сдавать их в публичный дом, понимая, что не перенесут смену обстановки, да и условия там были хуже: проститутка должна была соответствовать определенным параметрам, и, если она не подходила, из ее тела вылепливали идеальную бабочку — худых немного подкармливали, плоским накачивали грудь дешёвым силиконом, полных сажали на цепь и кормили раз в день водой и рисовой пресной лепёшкой. И плевать было всем, что из-за неправильного подхода и этой омерзительной работы девушки вскорости умирали, не выдерживали молодые организмы такого давления.
В какой-то степени Накаджиме повезло, ведь ее ровесницы давно были используемые, а у нее это был первый опыт, неудачный, конечно, но все же. Менархе пришло поздновато по сравнению с остальными девочками — в ее худощавом телосложении был хоть какой-то плюс, но если она доживёт до шестнадцати, ей вколят силикон, дабы придать какие-то формы и ее слабый иммунитет вряд-ли справится с инфекцией, что попадет в кровь, а значит, девушке придется умереть.
Странно, но несмотря на всю тяжесть существования в этом месте, Ацуши хотела жить, всеми силами цепляясь за это свое существование, веря, что обязательно вырвется в мир. Она мечтала получить образование, мечтала создать семью, мечтала родить ребенка, но ощущение того, что она теперь тоже 'нечистая', больно кололо ее сердце, словно давая понять, что она не сможет найти того человека, что примет ее такой. А не дай бог она подцепила инфекцию, что половым путем передалась ей, ведь это тоже здесь не редкость, хоть и предохраняются все, но никто таких не лечит и даже не обследует. Кому какая разница, ведь когда проявятся симптомы будет поздно.
Голоса за дверью стихли, сойдясь на семидесяти процентах. Накаджима зажала себе рот, чтобы оттуда не вырывались скулящие звуки, мешающие расслышать весь разговор.
— До скорого. Я уверен, что если девочка понравилась вам внешне, мы сможем довести ее до того состояния, чтобы ей было приятно пользоваться. Будьте уверены, что все средства, уплаченные вами, мы направим лишь на это. — С какой-то злой уверенностью говорил настоятель.
Врал, врал, врал! На содержание девочек уходило лишь десять процентов полученной суммы, остальные же деньги распределялись среди начальства, какая-то часть конечно шла на оплату счетов, но она была мизерна.
— Хорошо, отец. — Голос богача был мягким и спокойным, ни за что нельзя было догадаться, что этот человек только что отдал деньги за то, что изнасиловал девчонку. — Я приеду из кругосветного путешествия через пару месяцев, надеюсь, девочка будет в форме. И ещё, подстригите ей ногти, она оцарапала меня подобно хищному зверю с мощными когтями. — Человек задрал рукав рубашки, показывая рваную рану. — До скорого.
Они попрощались и в замочной скважине заскрежетал ключ, отчего девочка лишь сильнее вжалась в холодную шершавую стену. Настоятель пнул дверь, еле сидевшую на петлях так, что она слетела с них. Это было лишним подтверждением того, что детский дом не содержался и не отделывался вообще.
— Слушай, тварь малолетняя! Вечно от тебя одни проблемы! — Голос был как всегда низок и груб. — Мало того, что ты не выполнила то, что должна была и заработала меньше, так ты ещё и увечье нанесла ему, благо, что он не предъявил претензию, а так бы пришлось оплачивать лечение, дорогие препараты… Мало ли, какая зараза в тебе сидит. — Он подобно зверю подскочил к ней, хватая за горловину старого халата, трещащего по швам и приподнял над полом ее хрупкое тельце. — Да я бы убил тебя на месте, но тот богач пообещал огромную плату за тебя, если ты станешь такой, какая нужна ему для ежедневных утех. Так ты, возможно, отработаешь долг перед родным приютом. Подумать только… — Зашептал он в самое ее лицо. — Твои ровесницы уже по два-три года приносят мне прибыль, ты же ничерта не внесла ещё, сука. — Он разжал руку и Ацуши упала на пол, больно ударяясь о бетон.
В глазах девочки больше не было страха, лишь какое-то тупое чувство несправедливости. Она подняла глаза, сдерживая вопли, рвущиеся из ее груди, и посмотрела на настоятеля, что теперь стоял спиной к ней. Только сейчас она заметила, что тот был в брюках и в рубашке, вместо повседневной рясы.
— Тебе не удастся искупить вину. — Отец медленно обернулся.
— Прошу, не надо… — Казалось, она не переживет подобного ещё раз.
Ремень упал на пол, пряжка неприятно звякнула. Затем раздался звук расстегивающегося замка и шорох ткани, спадающей со старого дряблого тела.
— Это часть наказания. Давай, тебя учили, что нужно сделать. — Приказывающим тоном зашипел мужчина, насмешливым взглядом смотря на девочку. — Ну же? — Он приблизился к ней, хватая за волосы и разжимая другой рукой плотно сжатые зубы. — Да что же ты такая несговорчивая! — Ей зажали нос, в надежде, что она откроет рот, чтобы задышать, но та терпела слишком долго.
Наконец, не выдержала и разжала сомкнутые губы, судорожно хватая свежий воздух, и почти в тот же момент горячая рыхлая плоть вошла в самую глотку, закрывая дыхательные пути, вызывая рвотный рефлекс, но сильная рука, что крепко держала неровно остриженные волосенки, ритмично дёргала голову вперед-назад, заставляя обсасывать орган.
— Не умеешь, дрянная девка! — Настоятель откинул ее назад резким движением, отпустив волосы. — Сколько же тебя учить то нужно? — Он навис над Накаджимой, замахиваясь кулаком. — Я выбью всю дурь из тебя, слеплю из тебя такую куколку, чтобы самый великий спрос был на тебя, тварь. Все повадки можно исправить, а инстинкты вытравить. Вы — проститутки, вы не люди, животные, а значит, разума и чувств у вас и в помине нет, только инстинкты. Их можно искоренить, как раньше приручил человек собаку дикую и стала та его верной сукой, так чем же ты отличается от зверя? — Глаза безумно бегали, изо рта брызгала слюна, казалось, что сейчас он — животное, не человек, потому что люди не ведут себя так.
Настоятель ударил девочку, и ещё, и ещё, десятки ударов обрушивались на хрупкое бледное тельце. Последний пришелся в висок, оставляя, почему-то, мгновенно проявившуюся, заметную даже в полутьме, ссадину. Мужчина поднялся, проверяя пальцем пульс, слабо прощупывающийся на тоненькой шее.
— Ничего, оклемаешься. — Хмыкнул он, застегивая брюки и затягивая ремень. — За ошибки надо платить, тебе и так многое прощалось. — Отец посмотрел на дверь, с лёгкостью насадил ее обратно на петли и вышел, закрывая девочку в холодной комнатке.
Та лежала то ли без сознания, то ли в полусне, но разум ее, словно испортившаяся пластинка, проигрывал снова и снова произошедшее сегодня событие, заставляя трепетать светлую душеньку девочки, лишившейся в этот день девственности, но не утратившей чистоты.
Она видела со стороны все.
Утром Накаджима выполняла свои обязанности — драила кабинет настоятеля, так как была самой ответственной и аккуратной девочкой, но подслушала телефонный разговор, пусть и обрывками. Настоятель хвастался какому-то человеку пополнением числа девиц и что теперь появилась там одна, что понравилась бы тому. У девочки были испуганные глаза, ведь она понимала, о чем идёт речь и что скорее всего она пополнила эти ряды.
— Эй, шевелись! — Крикнул на нее настоятель, привыкший, что та выполняла работу качественно и достаточно быстро. — Чего уши развесила?
Ацуши извинилась и, вытерев у порога, удалилась. Ее била дрожь.
Через несколько часов к воротам подъехала иномарка, из которой вышел стройный человек в шикарном дорогом костюме. В это же время воспитали кинули клич и собрали в большом зале всех девочек-подростков.
Богач о чем-то долго беседовал с настоятелем в коридоре, а потом зашёл в зал, окидывая взглядом стоящих. Почему-то второй указывал на Накаджиму и приехавший подошёл к ней, пристально оглядев.
— Уж больно дрыщава девка, но лицо ангельское. Раньше я не видел ее у тебя. — Усмехнулся он.
— Она скрывала, что уже может. — Склонил голову отец. — Действительно, личико словно у ангела, быть может в утехах она расцветёт? Одежда есть, ярко-алый комплект, чудесно будет смотреться на ее белоснежной коже.
— Хорошо. Попробую ее. Подготовьте к шести часам.
Настоятель кивнул, наблюдая за уходящим господином. А девочки тряслись, но радостно, понимая, что выбор пал не на них, но нотки жалости к подруге были в их глазах.
Накаджиму увели, вымыли, подвели глаза, чтобы стали те ещё выразительнее и дали одежду. Одна из воспитательниц, бывшая воспитанница приюта дала ей халат, чтобы не так стыдно было, да и чтобы не замёрзла девочка. Ровно в шесть приехала та же машина и ее вывели, предварительно завязав глаза, чтобы не видела она дороги.
Повязку сняли лишь тогда, когда оказалась она в богатой комнате один на один с тем человеком.
— Ты новенькая, верно? — Задал он вопрос, на что Ацуши кивнула. — Тогда давай сделаем твой первый раз комфортным для тебя. Не хочу травмировать ребенка, чтобы потом он не доверял мне. Давай ты будешь слушаться меня и секс пройдет почти безболезненно для тебя.
— Не надо, пожалуйста… — Пролепетала Накаджима. — Отпустите меня, вы ведь не заплатили ещё, прошу…
— Ты серьезно думаешь, что твой лепет разжалобит меня? Ошибаешься, малышка, меня лишь заводит такое и поверь, мне уже не терпится… Настоятель будет зол, если не получит с тебя дохода. — Мужчина присел рядом и провел по коротким волосам. — Будь послушной, милая.
Девочка вскочила, но грубые руки схватили за тонкие запястья и силой бросили обратно на кровать. Первая кричала громко-громко, до хрипоты, но ее одежда и одежда незнакомца уже валялись на полу, а она, прижатая всем телом к слишком мягкому матрацу, задыхалась в собственных рыданиях. Она ощущала горячие ладони на бедрах, но сил вырваться не хватало, и почему же мерзкая тигрица бросила ее именно сейчас, появляясь лишь в ненужные моменты?
Толчок. Вскрик. Кровь. Девочка ощущала, как в нее вошло что-то чужое, мерзкое, совершенно неприятное, быстро двигаясь и причиняя нестерпимую боль. Только возбуждение ее партнёра нарастало, в момент достигнув апогея, эякулят теплом разлился внутри и богач наконец-то оставил Накаджиму.
— Слишком детское телосложение, лицо ангела, но кости не возбуждают. Я вернусь за тобой.
Но Ацуши слышала это сквозь давящий звон, не разбирая речи.
Дальше все было как в тумане.
Накаджима очнулась. Вокруг была по-прежнему темная прохлада чулана, но тело болело чуть меньше. Она вздохнула, не понимая, заново ли пережила она тот позор или ей просто приснилось?
Но предчувствие чего-то недоброго мучило ее, заставляя вспоминать все ещё раз. И она поняла: ее первый раз был незащищённым.
— Что же делать?.. — Проскулила она, закрывая лицо поледеневшими руками.
