Материнский инстинкт

      Ацуши не знала, сколько прошло времени, пока она сидела взаперти в этом чулане, ее это не волновало более, она бы всю жизнь отдала, обменяла бы ее на непорочность, только бы снова стать тем ребенком, каким она была хотя бы день назад. И пусть ей бы пришлось провести в заточении всю жизнь, пусть ей бы пришлось умереть в столь раннем возрасте, но покинуть этот мир чистой, не оскверненной тем ужасным человеком. Она, конечно, хотела в будущем родить ребенка и воспитать собственное чадо, но в четырнадцать лет зачать малыша, когда по сути то и сам ещё ребенок, она не была готова.       В приглушенном свете девочка рассматривала свои руки, что должны были покрыться отметинами вследствие сильных ударов настоятеля и крепкой хватки насильника, но следов не было, как и боли в принципе. Ей показалось это настолько удивительным, что в голову закралась мысль: «Может это все же был сон? А сижу я здесь только потому, что некачественно убралась в кабинете настоятеля этим утром?»       Девочка посмотрела на старый изорванный халат, все ещё тая надежду на лучшее, но сквозь протертую ткань увидела ярко-красный комплект белья и словно все в ней оборвалось. Теперь в маленьком сознании рос лишь один вопрос, заполняя его полностью и заставляя Накаджиму чувствовать давящую боль в висках: «Что же теперь будет?»       Девочка понимала, что шансы забеременеть ничтожно малы, что это ее первый раз, причем, совсем неудачный, что по теории вероятности она лишь на одиннадцать процентов имеет такую возможность, благо она занималась самостоятельно в крохотной приютской библиотеке, а потому и знала азы всяческих наук, углубленно изучая то, по чему было больше материала, не имея особого рвения к чему-то одному: интересно было все, абсолютно. Да разве помогла ей сейчас эта информация.       — Что же будет, если я расскажу об этом настоятелю? — Задала вопрос в пустоту девочка. — Какова будет его реакция?       На самом деле она понимала, что это один из самых неверных путей. Ну расскажет она, и что, настоятель будет помогать ей? Может быть ещё от обязанностей освободит и вместо соломы ей дадут матрац для сна? Какие глупые мысли, это невозможно было в тех условиях, в которых содержались сироты. Скорее всего ее просто выгонят, или убьют.       — Это только мне так не повезло? — Сжалась она от холода. — Ведь почти каждый день приходят люди, дабы выбрать себе игрушку на ночь, но почему ни с кем не произошло подобное? Может быть они просто молчат, опасаясь разглашения данной тайны? Если я спрошу, то все узнают, поймут, что это неспроста. А может быть я просто накручиваю себя, ведь ещё ни у кого не округлялся живот, может, и меня пронесёт? — Старалась отогнать тревожные мысли девочка, потихоньку успокаиваясь.       Дверь кладовки неприятно скрипнула и вошла та самая воспитательница, давшая ей халат.       — Ацуши, выходи. Уже четыре утра, все спят, а я стирала вещи, некому было открыть, извини. — Произнесла та.       — Я понимаю. — Слабо улыбнулась та в ответ девушке. — Спасибо, что зашла.       — Да не за что. — Пожала старшая плечами, не привыкшая к тому, что за то, что она выпускала из чулана наказанных, те ее благодарили. — Пойдем на кухню, я разогрею тебе еду, ты голодная, верно?       — Да не особо… — Ацуши стеснялась всегда, чувствуя себя недостойной доброго отношения. — Минами… — Обратилась она было к той, но замолчала.       — Что, Ацуши?       — Нет, ничего… — Девочка встала и подошла к порогу. — Пойдем?       Минами кивнула, закрывая дверь, как только Накаджима вышла оттуда.       На кухне было очень тепло, по сравнению с той комнатой и Ацуши невольно улыбалась, подергивая плечиками и обхватывая тонкими пальцами большую кружку с горячим молоком, что было большой роскошью для детей. Она понимала, что воспитательница обошла какие-то уставы, только чтобы достать это молоко.       — Тебе ничего за это не будет? — Взволнованно спросила Ацуши.       — Не волнуйся, ничего. Знаешь, это только вам, детям, втирают о бедственном положении. — Зашептала она, оглядываясь по сторонам, проверяя, нет ли тут лишних ушей, что подслушали бы разговор и сдали их начальству. — На самом деле в детский дом ежедневно стекаются такие суммы, что вам и не снилось. Одна ночь с девочкой из нашего приюта стоит столько, что хватило бы этой суммы на полное его поддержание в течении недели. А так весь доход с вас уходит в карманы начальству, во главе которого отнюдь не настоятель… Вам же отходит лишь пять процентов, всего лишь! — Повысила она тон. — Это на питание, одежду, оплату электричества и воды. На зарплату некоторым воспитателям. Выпускники приюта, типа меня, не получают ни йены.       — Почему? — Глазенки девочки взволнованно смотрели на воспитательницу.       — Мы — люди с нечистой историей, без роду, без племени, в наших документах с самого попадания сюда стоит печать проститутки. Таких как мы не возьмут на приличную работу, и вообще на работу. Ты либо продолжаешь вертеть задом перед богатенькими мужичонками, либо идешь мыть сортиры в инфекционках, либо подыхаешь от заразы, что подхватишь, вкалывая себе дозу. Мне ещё повезло, что я смогла отстоять это место, но что я пережила ради этого…       — Страшно. — Прошептала Накаджима, ей, конечно, очень хотелось узнать историю воспитательницы получше, но в свои года она была достаточно тактична и понимала, что бередить старые раны нехорошо.       — Тебе интересно, вижу. Быть может и тебе светит такое будущее. Впрочем, лучше один раз пережить, но быть уверенной, что место твое. — Минами натянула улыбку. — Когда мне стукнуло шестнадцать, я была очень популярна среди богатеньких и буквально купалась в роскоши. Но до восемнадцати мы не имеем права куда-то устраиваться или уходить к кому-то, если только нас не заберут в семью или под опеку, с оформлением всех документов. Так вот, я стала шлюхой в двенадцать и четыре года приносила большой доход, потерять меня означало бы для них потерять часть денег. Но с шестнадцати нас отправляли в публичные дома. Я там была год, потом перешла в другой, элитный. Там были люди побогаче. И там был сын нашего мэра, молодой горячий парень. Я не знаю, как вышло так, но пить нам запрещалось, а в ту ночь передо мной будто разрушились все запреты. Мы уединились и произошел контакт, помню, что кричала «ещё, ещё!», но даже не в этом дело. Молодость развратна, а ещё глупа, мы не защитились.       Воспитательница замолчала, кусая губы. По ее лицу катились крупные слезы, но она не жалела, что завела этот разговор, словно желая предостеречь Накаджиму, которая, к слову, была совсем не рада и в мыслях проклинала себя за то, что ее любопытство, которое она пыталась скрыть, вылезло наружу.       — Но представь себе, что сын мэра связался с проституткой. — Продолжила Минами. — Мы были готовы хранить эту связь в тайне, но оказалось, что я забеременела. Сначала я скрывала растущий живот под мешковатой одеждой, но через несколько недель это стало невозможно, особенно во время осмотров. Да, мы подвергались такому стыду, нас лапал настоятель. До этого я встретилась с отцом ребенка, и он сказал, что я не должна говорить, что малыш от него, и что больше мы вообще не должны видеться. И тогда настоятель заметил. Шла седьмая неделя. Мне сказали, что я должна избавиться от ребенка, что если я рожу, мои товарные качества ухудшатся. Настоятель сказал, что нужно делать аборт, но что не даст денег. Я долго плакала, умоляла его пощадить нас, что если рожу, то быстро оправлюсь и приду в форму, но он был непреклонен. — Она сглотнула, переводя дыхание, готовя себя к дальнейшему рассказу. — А мой партнёр, я даже имени его не знала настоящего, строго запретил искать его, грозя, что тогда проблемы будут и у него, и у его отца. Шла седьмая неделя… Последняя, когда можно сделать аборт. Шла седьмая неделя. — Снова молчание, на этот раз слишком продолжительное. — Шла седьмая неделя. — Снова повторила та, только в последний уже раз. — Знаешь, когда у тебя нет ни гроша, но под твоим сердцем есть ещё одно, очень тяжело. Если бы ребенок родился, я не смогла бы вырастить его, не имея средств, ведь с незаконнорожденным я бы не смогла обратиться за помощью, а выдавать сына мэра — себе дороже. И тогда я решилась.       Ацуши вздохнула слишком громко, истребив длинными пальчиками все края халата. Но этот вздох не нарушил тишины, что воцарилась на мгновение, пока девушка протирала красные глаза.       — Ты, наверное, читала, что в средние века от нежелательной беременности избавлялись с помощью вешалки? — С горестью посмотрела та в глаза девочки. — Так вот, в прачечной оказалась железная вешалка. Я раскрутила ее, после сделав некий крючок. Делала все одна, чтобы кто-то узнал из воспитанниц — да не дай бог, это было бы так позорно. Этот крюк, через влагалище проходил внутрь, пока не зацеплял плод, потом нужно было достать это, не оставив и части нерожденного. Это, говорят, больно, но я не почувствовала ничего. После такого забеременеть повторно невозможно. Я отложила где-то около недели, потом пришла к настоятелю и он похвалил меня, сказал, что я смогу работать в приюте, как компенсация…за смерть. — Она закончила. — Можешь задавать вопросы, уже не больно.       — Прости…       — Да глупости. Опытом нужно было поделиться с тобой, ты поймёшь, всё поймёшь. И я не рассказывала это никому до тебя, но носить это в себе и только в себе нет больше мочи.       — Минами, а ты любила сына мэра?       — Я не знаю, была это любовь, или же просто мимолётная страсть, но после того, как ещё не сформировавшийся малыш был закопан в саду, я разучилась что-либо чувствовать, словно душу свою я вынула этой вешалкой. Будь неладен тот день… Говорят, что я стала черствой, что же, так и есть, подобно роботу я выполняю свою работу и ничего не испытываю. Плачу, конечно, вспоминая о своем невыросшем малыше, но это больше на уровне рефлекса. Вот так.       — И как ты могла остаться тут? — Откровенно не понимала Накаджима, ещё не поняв до конца того, что услышала.       — А что мне было делать? Хоть занять себя чем-то. На место воспитателя трудно попасть, для этого надо с самого созревания пахать и охаживать этих свиней… Ацуши? — Воспитательница замолчала, видя, что девочка почему-то разрыдалась, почти задыхаясь от сбившегося дыхания, не успевая даже ртом ухватить воздух. — Что с тобой, бедная ты моя, прочувствовала все… — Запричитала первая.       — Минами… Я сегодня первый раз…       — Знаю, знаю, у всех бывает первый раз. Не бойся. — Пыталась утешить ее девушка.       — Тот человек… Не… Не… — Накаджима вдохнула в лёгкие больше воздуха и выпалила. — Не предохранялся.       Воспитательница вскочила, со скорбью смотря на Ацуши, которая, в свое время, замерла, будто желая получить совета, как ей дальше быть, но не осмеливаясь спросить.       — Ацуши… Но вероятность мала, тем более твой организм вряд-ли сможет выносить ребенка и, если все же получилось, то может произойти выкидыш. Или ты хочешь малыша?       Девочка пожала плечами. Она и сама не знала, хочет ли ребенка, вернее не была уверена, что потянет такую ответственность. Ребенка она хотела, только хотелось ей и семью.       — Тебе всего четырнадцать лет… — Минами открыла рот.       — Будет пятнадцать. Если все сложилось.       — Тебе рано, девочка моя, если будут признаки, нужно будет избавиться от плода. Быть может тебе дадут деньги на аборт, или на медикаменты… Ими не так опасно, но стоимость.       — Минами, ты не понимаешь… Только не говори пока никому, прошу…       — Иди в вашу спальню. — Кивнула воспитательница нерешительно.       Конечно она не скажет, конечно она поможет девочке. Если все сложилось… Когда-то и она так думала, а получилось, что это разрушило две жизни.       Накаджима мелкими шажками дошла до спален и беззвучно упала на свою лежанку. Из глаз катились слезы.       Разговор с воспитательницей явно не пошел ей на пользу: теперь в голове возникали страшные картины того, как она будет избавляться от ребенка.       — А все же шансы маленькие, может, и не вышло ничего. — Прошептала она, пытаясь успокоить себя. — Но в любом случае, я не дам кому-либо навредить нам.       Последняя фраза пронеслась каким-то рыком по молчаливой комнатке, это говорила не Ацуши, она и сама испугалась поначалу, но после улыбнулась, думая: «Может быть, хоть в этот раз ты защитишь меня, тигрица?»