memories in hands

Говорят, наркотики не выход. Люди видят в них лишь бомбу замедленного действия, способную отнять их драгоценную жизнь. Но что, если другой двери на пути не попалось? Жизнь ведь не всегда предстаёт круглой комнатой с множеством дверей — порой это длинный коридор с единственным выходом в конце. Естественно, пройдя этот путь, ты потянешься к злополучной ручке, которая доступна и давно маячит перед глазами. Рано или поздно... Однако Чонгук не помнил, как сам схватился за эту ручку двери в один конец. Точнее, он знал, как это происходит, но не смог бы сказать точно, когда это случилось с ним. У всех оно начинается одинаково: ты пробуешь однажды и больше не останавливаешься. Не хочешь, не можешь — не важно. Ты не останавливаешься, потому что зависимости легко поддаться, а потом на остановку не хватает сил. Особенно в таких местах, как это. Однако Чонгук не помнил, когда эта зависимость стала всем для него. Без неё для него уже не было жизни... Точнее, без неё у него не было энергии, но разве энергия не жизнь? Без пыли он не мог подняться с кровати и элементарно собраться, а о работе и речи не заходило, поскольку он не встал бы и не дошёл. Не дошёл бы до работы — не заработал бы денег. Им платили посуточно, а тех, кто не появлялся хоть раз, — вышибали и заменяли новичками из очереди на место. Если он не заработал бы денег и вылетел — не только не купил бы ещё пыли, но также не смог бы оплатить и счета и вылетел бы ещё и со своего клочка жилой площади, которым располагал сейчас. А оказался бы на улице — умер. Вот так просто. Это логическая цепочка, которой повязаны шеи всех людей. У кого-то она может быть длиннее и краше (с другими звеньями, но обязательно с одним концом), а у кого-то ещё короче и ужаснее, но суть не в этом. Суть в том, что с этой цепью не хочется расставаться. Какая бы не была, эта цепь — жизнь, а с этой сукой расстаться можно лишь раз и взамен не получить ничего. Чонгук был не готов к этому «ничего», он так долго шёл к тому, чтобы звенья его цепи были крепко связаны, что отдавать её сейчас так просто ни за что не стал бы. Пусть лучше у него будет понятный каждодневный план действий, пусть лучше эта цепь сама затянется до удушья. А Чонгук её не снимет. Отказывается. То мифическое место, о котором говорилось ранее, — это промышленное загородное пространство, в котором ему посчастливилось родиться. Загнивающее место за Стеной, которого не было на подробных картах, особенно его родного района. Однако место спонсировалось государством, потому что даже из него можно было извлекать выгоду. Так, например, здесь на производстве использовали живую силу, чтобы прокормить районы поменьше и богаче. И нет, использовались не животные. Живая сила — это практически полностью неавтоматизированные конвейеры из людей разной протяженности и сложности. Чем не экономия на технике? Сам Чонгук работал на одном из сортировочных по переработке особо опасных отходов. Ему повезло попасть на такой, ведь он хотя бы работал в помещении. Правда отходы были токсичны, а защитных масок им не выдавали, но могло быть и хуже. Так, транспортировочные работали на улице и в дождь, и в снег — смертность там была намного выше, ещё и за меньшую плату. Но сейчас не об этом. Сейчас о том самом долбанном дожде. Похоже, именно грохот грома разбудил его. Четыре утра, а сна теперь не было ни в одном глазу, лишь всепоглощающая усталость в теле. По будильнику вставать нужно было в пять, и целый час такого необходимого отдыха, получается, был безбожно просран. В комнате было душно и влажно, а шум капель за окном давил на черепную коробку с таким усердием и удовольствием, с каким садисты упиваются страданиями своих жертв. Ещё и гром этот вперемешку с мокрыми звуками капель... Невозможно было так лежать, Чонгуку нужна была доза. И срочно. Мысли о садизме дождя были верным тому признаком. Кое-как сдвинувшись с места, он подполз к краю кровати. Небольшой стол стоял рядом с изголовьем впритык, так что ему не составило труда схватить трубочку и примкнуть к стеклу. Утреннюю дозу он давно старался готовить с вечера, поэтому сейчас он без промедления смачно снюхал живительный порошок. Будто в насмешку, с носа на стол капнула тёмная кровь. Очень оживляет. Однако этого Чонгук уже не увидел — он откинулся обратно на постель и легко улыбнулся. Вставляло всегда быстро и качественно, не зря он тратил на это столько денег. Правда, приходилось обходиться без нормального питания, но кого это ебёт? Голубой собрат кокаина отшибал эту потребность, а торчащие рёбра его не смущали — на его обнаженное тело некому было смотреть. А ведь на его болезненно бледной коже чернильным пятном выделялось имя. Клеймило и бесило неимоверно, под особо унылые приходы — до слёз, потому что сказка о соулмейтах жила и в их районе. Однако здесь она оправдывала своё сказочное звание, считалась небылицей о предназначенных друг другу, которые, якобы, могли разделять друг с другом воспоминания и мысли, соприкоснувшись руками. Разве такое возможно? Разве этот Ким Тэхён мог появиться в его жизни, чтобы разделить все тяготы и невзгоды? А если и мог, то как Чонгук мог разделить с ним свои воспоминания? Такие грязные, что самому было противно, испорченные, как и он сам. Обычно он думал об этом, пялясь в потолок и разгрызая губы в кровь. Думал, царапая метку, и даже позволял себе представить кого-то рядом. Мифического Тэхёна, который был предназначен ему и принял бы его таким. Любым бы принял и согласился помочь, забрал бы к себе и делал счастливым одним только нахождением рядом, одним только прикосновением нежных пальцев по росчерку линий жизни, разума и сердца на ладонях... За такими мыслями ненадолго становилось легче. Однако Чонгук не думал об этом сейчас. Сейчас в его крови было слишком много пыли, так что в голову не лезли мысли. Он не думал вообще, лишь ощущал воздух, что стал в разы легче и ласковее. Шум дождя теперь музыкой нежил слух, принося чистейшее наслаждение, так что Чонгук улыбался всё шире, раскинувшись на кровати и позволяя себе ощущать. Приятно было до дрожи. Жаль, что больше не возбуждало. Воздух продолжал кружить вокруг него, и Чонгук готов был смеяться — щекотно! Он не раскрывал глаз, но видел цветные пятна, видел звёзды, больше не скрытые потолком и смольным смогом. Видел себя. И его, когда голова закружилась сильнее, правда, недолго. Размытый образ быстро растворился в шуме дождя. Провалявшись без движения первые особо сладкие минуты, Чонгук бодрячком поднялся с кровати. И что, что проснулся на час раньше? Зато можно было сделать зарядку и нормально помыться. Пусть не шибко горячей, но водой же. Жизнь вообще была прекрасна, какие могли быть волнения, если их все снесла волна покрупнее? Под действием пыли Чонгука не смущали ни условия жизни, ни условия труда. Безликие коллеги не удостаивались внимания, а сортировка превращалась в детскую игру: соотнеси форму предмета с отверстием и кинь его в нужное. Очень увлекательно. Правда приходилось отвлечься разок и во время обеденного перерыва уединиться в уборной. Там Чонгук закидывался дневной дозой, пережидал сладкие мгновения первой волны прихода, а после возвращался на своё место. Работать становилось ещё легче, ведь он забрасывал новую дозу, не дожидаясь спада концентрации вещества в крови. Так было проще и лучше. Так ему больше нравилось... — Эй, парень, — вдруг эхом разнеслось в тишине помещения, разгоняя несвязные мысли. Звонкий голос смотрителя заставил Чонгука вздрогнуть. Их «конвейер» не оставляли без присмотра, ведь рабочие — люди, а значит звери непредсказуемые, нужен глаз да глаз. Чонгук обернулся на звук и понял, что обратились к нему, — смотритель внимательно оглядывал его, нахмурившись. Чонгук с трудом различал черты его лица, вмиг поглощённый чужими зрачками, такими чёрными и маняще блестящими... Они напоминали два небольших отверстия, заполненных густой масляной нефтью. А если их поджечь? — Слышишь меня? — строже сказал смотритель, нахмурившись сильнее. Ещё бы: шавка не реагировала на зов хозяина. Кому бы понравилось? — Что? — хрипло отозвался Чонгук, сглотнув. Мысли разбегались и путались, а в горле больно скребло. Сушняк был верным его другом, но лучше было не раскрывать рот. Станет хуже. — У тебя кровь идёт из носа, — начал смотритель, будто ему было дело. Не совсем. — Пачкаешь аппарат. Это он говорил об автоматизированной дорожке, по которой катились отходы. Одна из немногих деталей конвейера, которая являлась машиной. Чонгук перевёл на неё взгляд и действительно увидел красные подтёки. С носа капнуло ещё, и он с некоторым удивлением поднёс к лицу пальцы, зажимая ноздри. Перчатки были безбожно изгажены, но он не думал об этом. Он обернулся к смотрителю, нервно передёргивая плечами. — Я уберу, — прогундосил он. Сглотнув снова, он залез свободной рукой в карман комбинезона. Стараясь не обращать внимания на то, что перед глазами всё плыло, он достал небольшую тряпочку — едва чище его перчаток, — чтобы стереть кровь с дорожки. Смотритель задумчиво наблюдал за ним, однако остальные, кто тоже отвлёкся и наблюдал какое-то время, вернулись к работе. Всем им было плевать друг на друга, так что отсутствие реакции было вполне естественно (лишь бы не умирали в их смену, а то ещё труп уносить заставят). Закончив, Чонгук вновь встретил чужой взгляд, немо интересуясь: «Теперь всё ок?». Нос не отпустил. — Сходи умойся и возвращайся к работе, — снисходительно позволил смотритель и наконец отвернулся от него. Чонгук не знал их всех в лицо — они были одинаковые, — но узнал его по хромой походке. Едва заметная деталь, но он выцепил её давно, засмотревшись на человека, который не вписывался в отлаженный процесс. В их конвейере он обнаружил поломку: этот хромой смотритель был мягче остальных. Чонгук кивнул его спине и, развернувшись на пятках, поторопился в уборную, в которой привык бывать лишь единожды за день. Никто не посмотрел ему вслед. В зеркале тесной комнаты он увидел взлохмаченного парня в тёмно-сером комбинезоне, под носом которого была размазана кровь и грязь с перчаток. Он тяжело дышал и его зрачки были расширены. Чонгук усмехнулся, выпуская на лицо нервную полубезумную улыбку, и схватился руками за раковину. Стоило ему склониться над ней, как с носа вновь потекло, орошая растрескавшуюся керамику. Красные капли впечатались в сознание и голова закружилась; его почти повело, но он крепче ухватился за раковину и прикрыл глаза. Что он делает? Вновь вглядываясь в отражение, он не видел себя. Чёрные мушки замаячили перед глазами, ослепляя, забираясь под кожу и щекоча изнутри. Его стошнило вязкой желчью, рывком пригнув ниже и спазмом стянув внутренности и живот. Это не продлилось долго, но ему стало немного легче, правда дышать выходило с трудом. Зрение прояснилось, и он включил воду и избавился от жёлто-красных разводов, стараясь лишний раз на них не смотреть. Потом снял перчатки и высморкался кровью, а после — умыл лицо. В голове была пустота, и он ничего не чувствовал, действуя на автомате. Дышалось теперь свободнее, так что он бездумно натянул перчатки обратно и ушёл, завинтив краны. На себя больше не смотрел. Смену закончил без происшествий, ещё лишь раз протерев кровь с дорожки, — остался незамеченным. Уже дома, гипнотизируя свое отражение на поверхности высокого стеклянного столика у кровати, он попытался проигнорировать желание закинуться вновь. Вечерняя дорожка в прозрачном мешочке лежала рядом и будто завлекала. Блестела, безмолвно обращая на себя внимание и умоляя проигнорировать произошедшее. Она же помогала. Дарила ему энергию и удовольствие, облегчала жизнь. Так почему он пытался вдруг отказаться от неё, кого обманывал? Она была ему нужна. Он без неё уже не сможет... Она обрадовалась, когда Чонгук чертыхнулся, потянулся к мешочку и освободил её. Он снюхал дорожку и откинулся на постель в слезах, ощущая фантомную боль в районе левой ключицы, — кожу жгло изнутри, а помеченную кость будто ломало. Чонгук сжал её, сотрясаясь в беззвучных рыданиях. Что он делает? В голове по-прежнему было пусто, а приход был окрашен красным. Перед закрытыми глазами расстилались разводы крови и тёмной желчи, и Чонгук прикусил губу, сдерживая крик. Что он делает? Ключицу по-прежнему жгло, но он знал, что это было его воображение. Он плакал, пока не погрузился в беспокойный сон без сновидений. Периодически дёргался, вздрагивая, и мёрз, но он не смог бы укрыться, обессиленный. Спал, безопасно расправляясь со стрессом, — наутро и не вспомнит, о чём так горько рыдал. Несбыточное недостижимо, так чего было горевать? Никто его не спасёт. Купленная на завтра пыль дожидалась своего часа в кармане его куртки. Уж она-то поможет. Останется рядом и облегчит его страдания, обволакивая сознание сладкой пьянящей вуалью, — поможет. Ненадолго. Ровно до тех пор, пока не придётся повысить дозу вновь, а там потом и ещё раз. До тех пор, пока смерть не разлучит их.