With All My Heart

Метки являются предметом бесконечного восхищения для обычных людей. Женщины обсуждают их тихими, заговорщическими голосами между распитием дорогих коктейлей. Мужчины хихикают, когда замечают новую метку на запястье и игриво пихают друг друга, бросая грубые шутки гортанными тонами. Девушки хихикают от восторга, когда их первые блики падают на их белую, нежную кожу. Они носят короткие рукава, несмотря на пронизывающий до костей холод лондонской зимы, и все они хотят выделиться благодаря такой драгоценности кровавого цвета. Шерлок думает, что они все идиоты. Каждое утро он просыпается и чувствует знакомый укол беспокойства, иррациональный приступ паники, когда он садится в постели и поворачивает руки, его глаза быстро бегают от запястья к локтю и обратно. Его кожа, конечно, не повреждена, за исключением нескольких шрамов, которые он заработал в результате неудачных экспериментов. Никаких новых отметин не появилось ночью, и логически он знает, что ничего не могло произойти, чтобы что-то изменилось. Однако он не может противостоять ритуалу. Это принуждение в данный момент, сравнимое со скрипкой, на которой он играет, когда ему нужно организовать свои мысли, или с черепом, который всегда внимательно слушает. Мысль о том, что однажды на его руке может появиться ярко-красная линия — тонкая и короткая, как счётная метка, — которая никогда не исчезнет и не изменится, настолько отвратительна для него, что он не может остановить дрожь, которая покалывает его позвоночник. Он в безопасности, напоминает он себе, когда его глаза поворачиваются к окну. Лондон раскинулся, как витиеватые лианы джунглей, сделанные из камня и осколков стекла. Горизонт затенён сверкающим металлом небоскрёбов и дымкой надвигающегося дождя. Голые деревья тянутся к небу чёрными костлявыми пальцами, а люди на улицах колышутся безымянными волнами. Ему ничего не угрожает.

***

Джону шесть лет, когда он впервые замечает аккуратный ряд красных линий на руке своей мамы. Конечно, он всегда знал, что они там были — они настолько очевидны, что нужно быть слепым, чтобы не заметить их, — но реальное осознание их присутствия похоже на объектив камеры, впервые попадающей в фокус. Его мама замечает, что он смотрит на неё, и замирает, её руки побелели от пыли муки. Их кухня пропитана ароматом пирогов и пучков палочек корицы, которые она разложила на подоконнике. — Что это такое? — спрашивает Джон. Он не уточняет, потому что ему это не нужно. Медово-карие глаза изучают его лишь мгновение, прежде чем она отвечает: — Они появляются на коже, когда ты влюбляешься. Джон улыбается, и его щёки полны румянцем детства. — Тогда почему у меня нет такого для тебя? Мать хихикает и целует его в лоб, нежно размазывая большим пальцем муку по кончику его носа. — Это совсем другая любовь, милый. Это называют Обожанием. Нам не нужно было ничего делать, чтобы любить друг друга всем сердцем. Она протягивает Джону кусок сырого имбирного пряника, и он вертит его между своими пухлыми розовыми пальцами. — А у меня когда-нибудь будет такая же? — О, любовь моя, с таким большим сердцем, как у тебя, я уверена, у тебя их будет много.

***

Шерлоку не требуется много времени, чтобы понять это. Ему всего двенадцать лет, но он гораздо умнее большинства взрослых, которых знает. Мама и папа всегда гордились одинокими красными линиями на своих запястьях. Отец однажды сказал ему, что это признак благоразумия и брезгливости характера. Каждый из них тщательно оценивал свои чувства к другим в юности и таким образом избегал нежелательных последствий импульсивного романа. Но однажды они нашли друг друга, и на этом всё закончилось. На их руках образовалась единственная линия, и они наслаждались счастливым союзом. То есть до тех пор, пока они не наняли нового садовника, чтобы присматривать за обширным садом в задней части поместья Холмсов. Он был из тех людей, которых они никогда не встречали в своем обычном обществе: необразованный и грубый, с голосом, похожим на треск скалы, и толстыми конечностями, которые были высечены мускулами. Не было никаких причин на то, что он должен был иметь хоть малейшее значение для Холмсов за пределами состояния их азалий. Шерлок не сразу заметил, что мама стала носить длинные рукава даже по дому. Был февраль, и воздух был достаточно холодным, чтобы пробирать до мозга костей. Постепенно, однако, истина запечатлелась в узких морщинах вокруг рта отца и сине-фиолетовом цвете, который окрашивал кожу под его глазами. Однажды вечером Шерлок посмотрел на Майкрофта через обеденный стол с вопросом в глазах, и его брат медленно покачал головой. Шерлоку не нужно было смотреть, чтобы узнать, что он найдёт на маминой руке. Эти слова никогда не произносились вслух, но они висели в воздухе, как канцерогенный смог. В последующие годы Шерлок часто размышлял, не было бы лучше, если бы мама просто отравила своего мужа. В то время как её кожа светилась трепетом новой любви, кожа отца стала восковой и жутко прилипала к его черепу. Острый ум и достоинство, которые когда-то были краеугольными камнями его личности, исчезли в апатии. Его спина сгорбилась под невидимой тяжестью, и Шерлок начал задаваться вопросом, можно ли умереть от боли в сердце. Шерлок сидел в деревянном кресле у кровати отца и читал ему один из многочисленных томов, заполнявших их семейную библиотеку. Отец даже не взглянул на него, как бы он ни старался привлечь его внимание. Он сидел совершенно неподвижно, сложив руки на коленях, и смотрел в окно, выходящее в сад. Мама проводила там целые дни, ухаживая за белыми розами, которые росли в изобилии. Шерлок не хотел думать о том, что должно происходить в голове его отца, когда он смотрел, как она смеётся и подносит к носу ароматные цветы. Именно в такой день Майкрофт вошёл в комнату и тихо закрыл за собой дверь. Шерлок замолчал и оторвал взгляд от книги, которую держал в руках. Майкрофт никогда не навещал отца, если у него не было каких-то дел. Несмотря на то, что он, по сути, взял на себя управление поместьем — и в настоящее время был зачислен в Кембридж помимо всего прочего — Майкрофт всё ещё иногда нуждался в подписи отца в юридических документах. Сегодня, однако, его глаза обратились прямо к Шерлоку. — Ты же знаешь, что это может случиться с нами, маленький брат, — Майкрофт был одет в накрахмаленный серый костюм, который делал его намного старше, чем он был на самом деле. Его волосы были гладко зачесаны назад, а пиджак съёжился на животе, который медленно увеличивался с тех пор, как мамина неосторожность стала общеизвестной. Шерлок не ответил, но вопросительно поднял бровь. — Любовь, Шерлок, возможно, самая опасная и непредсказуемая сила во вселенной, — Майкрофт начал медленно расстёгивать правую манжету, закатывая рукав. — Она обладает навыком подчинять самые глубокие умы и превращать их в тлеющие обломки в тени их былой славы. Его глаза метнулись к отцу, и Шерлок нахмурился. Хотя Майкрофт явно говорил о нём, они оба знали, что отец не слышит ни слова. С таким же успехом он мог быть одним из пыльных гобеленов, висящих на стене. Когда Майкрофт закатал рукав до локтя, он повернул запястье к Шерлоку. Кожа была гладкой и не несла ни малейшего следа Обожания. Шерлок не мог сказать, был ли он удивлен или нет. Майкрофт никогда ни к кому не проявлял романтического интереса во время учебы в средней школе, и казалось, что год учёбы в университете мало что изменил. — Это единственный способ защитить твой разум, — сказал Майкрофт обманчиво ровным тоном. — Это единственный способ предотвратить собственную гибель. Ты сгниёшь, как отец, если не защитишь свое сердце от глупостей любви, — он выплюнул последние слова и уставился туда, где любовь незримо парила в пространстве между ними. Майкрофт ушел так же внезапно, как и появился, хотя его предупреждение не исчезло. На следующее утро Шерлок впервые проснулся в панике и с тревогой проверил свои руки.

***

Джон приходит на свою первую лекцию в Бартс и почти падает лицом вниз. В первом ряду сидит девушка — точнее, женщина, — и он клянётся, что это самое прекрасное создание, которое он когда-либо видел. Её золотистые шёлковые волосы каскадом ниспадают по спине простынями, а кончик ручки аккуратно зажат между двумя рядами прямых белых зубов. Она смотрит вдаль, покусывая пластик, постукивая своими тонкими пальцами по поверхности стола. Джон может видеть галактику в её глазах, и никогда прежде он так отчаянно не хотел знать, о чём человек думает. Он отдал бы всё, чтобы узнать только это. Внезапная вспышка жара и боли в левой руке заставляет его с глухим стуком уронить книги. Он сжимает запястье и делает глубокий вдох, уже зная, что происходит под тканью его куртки. Это не первая его метка, но к этому ощущению невозможно привыкнуть. Такое чувство, что его вены зудят, извиваются, как живые существа, а сердце слишком велико для его груди. Это редко случается с одного взгляда, но это не неслыханно. Когда покалывание проходит и он, наконец, поднимает глаза, женщина смотрит на него. Её розовые лепестковые губы изогнуты в невысказанном обещании. Джон садится рядом с ней и едва набирается смелости поздороваться.

***

Если он никогда не спит, рассуждает Шерлок, это не может подкрасться к нему. Он знает, что Обожание может сформироваться в любое время, но когда он бодр и бдителен, он убежден, что это воспрепятствует появлению метки. Именно когда он спит, он уязвим, и поэтому он должен уменьшить риск быть застигнутым врасплох. Сначала он обращается к легальным стимуляторам, но вскоре они перестают удовлетворять его потребности. Он никогда до конца не понимал иронии ситуации, когда его мозг притупляют лекарствами, чтобы сохранить в безопасности.

***

Джон не уверен, что больше сбивает с толку: вражеские солдаты, кричащие на него на непонятном ему языке, или просто бьющая сила солнца на его спине. В его ушах раздается ровный хлопок выстрелов, когда он наклоняется над человеком, истекающим кровью на песке. Его кровь тёмная и густая, как масло, когда хлещет из него и заливает землю. Его глаза дико блестят от страха, а в уголках рта высыхает пена. Джон прижимает к ране мокрую тряпку, но ничего не делает, чтобы остановить горячий поток. Он слышит топот ног вокруг себя, но мир сузился до тёмных глаз, сверлящих его, молча умоляя спасти ему жизнь. Джон смотрит на его руку сквозь дыры в потрёпанной армейской форме. На нем только две отметины, прямо под сгибом локтя. Они выглядят бледными по сравнению с ярким цветом его крови. — Слишком рано, — шепчет Джон срывающимся голосом. Человек перестал биться от боли, и его глаза затуманились. — У тебя должно было быть гораздо больше. Джон проводит небольшую вечность, стоя на коленях в песке. Он думает о крови, запятнавшей его пальцы, о своём пистолете и о лисьих норах, которые они все вырыли этим утром, зная, что на самом деле это были могилы. В конце концов, кто-то хватает его и поднимает на ноги. Он не смотрит, враг это или друг. Он чувствует боль от дюжины линий на левой руке и молча благодарит всех, кто слушает, что у него был шанс любить хотя бы наполовину так же сильно, как он.

***

Когда Шерлок впервые встречает Джона, он знает, что что-то изменилось. Он не имеет ни малейшего понятия, что это такое, но его присутствие сродни электричеству, шипящему вокруг него. В тот момент, когда их глаза встречаются в лаборатории Бартса, его кожу покалывает и волосы на затылке встают дыбом. Бесспорное существование этого человека сидит в глубине сознания Шерлока, дразня его, как Румпельштильцхен, когда он пытается и не может угадать его имя. Шерлок не удивляется, когда Джон убивает за него всего через несколько часов после их первой встречи. Этот человек проявил почти саморазрушительное пристрастие к спасению других, над которым Шерлок насмехался бы, если бы это не было неудобным. Быстрый разговор с Майкрофтом гарантирует, что Джон не будет обвинён в преступлении, и Шерлок оплачивает ему ужин. Если он проверяет свою руку немного чаще, чем обычно, это не по какой-то конкретной причине.

***

— Он самый большой придурок, которого я когда-либо встречал, — говорит Джон Лестрейду однажды вечером за кружкой пива. Они встретились в пабе под предлогом просмотра футбольного матча Манчестер Юнайтед, но они оба знают, что это на самом деле очередной шанс пожаловаться на свою любимую консультационную королеву драмы. — Здесь нет аргументов, — пенный осадок напитка Лестрейда опускается на дно стакана и он делает знак бармену принести ещё. — Он всегда оставляет посуду на стуле, где ты обычно сидишь… — Так что я должен отнести их в раковину для него! — перебивает Джон. — Да! Он делает это всегда. Он знает, что я буду мыть их только для того, чтобы посуда не накапливалась. Я уже подумываю бросить тарелки на его кровать, но тогда он, наверное, будет спать в моей, мерзавец. Лестрейд бросает на него косой взгляд, но всё, что он говорит, это: — Да, он делает это с бедной Молли и кофейными кружками, когда он остаётся допоздна в Бартсе, и этим заставляет мою кровь кипеть, наблюдая, как она убирает за ним, в то время как он полностью её игнорирует. Иногда я задаюсь вопросом, действительно ли он социопат. Джон делает большой глоток пива и задумчиво постукивает ногтем по стакану. — Он не социопат, во всяком случае, не совсем. Я знаю, что он любит это говорить, но я думаю, что это его способ защитить себя. — Как убеждение всех в том, что ты манипулирующий ублюдок, может тебя защитить? — Ну, если никто никогда не приблизится к тебе, они не смогут придумать, как причинить тебе боль. Шерлок гарантирует, что никто не сможет разбить его сердце, держа всех на расстоянии. Джон понимает, что он сказал на мгновение позже. Они впадают в неловкое молчание. Разговоры о чувствах во время футбольного матча нарушают каждый мужской кодекс. Лестрейд неловко потирает затылок и делает комментарий о том, что полузащитники Фулхэма, должно быть, пришли пьяными, потому что они играют очень неряшливо. Джон быстро соглашается; он рад сменить тему на что-то более нейтральное, и они начинают детальное обсуждение наступательной стратегии. Через несколько часов и довольно много пинт Джон желает спокойной ночи пьяному Лестрейду, который в свою очередь даёт ему гораздо более восторженные объятия, чем Джон мог бы получить от него трезвого. После десятиминутной поездки на такси Джон останавливается перед домом 221б по Бейкер-стрит и на цыпочках входит в дом, стараясь не потревожить миссис Хадсон (она уже несколько недель не принимает свои травяные успокоительные, и, честно говоря, все хотят, чтобы она вернулась к ним). В квартире тихо, и серебристый лунный свет разливается по полу, как лужи ртути. Джон почти осмеливается надеяться, что Шерлок на самом деле спит, но более вероятно, что он в Бартсе или же где-то бегает. Джон снимает пиджак, вешает его на вешалку и уже собирается положить ключи на кофейный столик, когда бросает взгляд на кресло. Перед встречей с Лестрейдом он оставил на столе тарелку с ризотто в надежде соблазнить Шерлока съесть настоящую еду. Теперь блюдо наполовину съедено и невинно балансирует на подушке с британским флагом, глядя на всё вокруг, как будто оно собирается посмотреть телевизор или свернуться калачиком с книгой. Джон невольно улыбается. Он никогда не признается в этом Лестрейду, но его раздражение от необходимости убирать за взрослым человеком часто омрачается его гордостью за то, что Шерлок позаботился о своём «транспорте». Нежно посмеиваясь, Джон несёт тарелку на кухню, заворачивает её в пленку и засовывает в холодильник. Если ему действительно повезёт, он убедит Шерлока съесть всё остальное на обед. Или, по крайней мере, не использовать еду для выращивания плесневых культур.

***

Шерлок лежит в постели, прижав ладони к носу. Он всё ещё одет в темно-синий костюм и начищенные ботинки, которые он выбрал для своего появления в качестве свидетеля на процессе по делу Мачатэ. Его показания обеспечили пожизненное заключение убийце и педофилу. Удовлетворение, которое он испытывает, привлекая человека к ответственности, уравновешивается знакомым приливом скуки. Отвлечение от дела бывает горько-сладким и мимолётным. Его разум вернулся в водоворот необузданных мыслей, которые обычно доминируют в его когнитивных процессах. Стрельба из его синапсов равносильна рикошету пуль по аксонам и миелиновым оболочкам. Полусформировавшиеся образы мелькают перед его глазами и растворяются в трескучих помехах. Лондон дышит вокруг него, вдыхая в легкие человеческие жизни и выдыхая перья промышленности. Звезды умирают, и всё остальное тоже. Его жизнь вытекает из его пор, и все королевские лошади не могут снова собрать Пангею вместе. Шерлок тянется к телефону, прежде чем полностью осознает, что делает. Я завидую спокойствию вашего простого ума.— ШХ Через полминуты он получает ответ. То, что я не такой умный, как ты, ещё не значит, что я простой. А теперь иди спать. Губы Шерлока слегка кривятся, и он нажимает кнопку ответа. Это приятно? Быть способным игнорировать высшие когнитивные способности своего ума и просто заснуть? — ШХ В данный момент я действительно не знаю. И если уж на то пошло, почему ты пишешь кому-то, кто сейчас находится в той же квартире, что и ты? Ты можешь просто подняться наверх и поболтать. У Шерлока нет ответа на этот вопрос. Он в основном приписывает это вялости, но, как всегда, кажется, что другое слово танцует прямо за его пределами. Тишина ревёт в его ушах, разрываясь на осколки мыслей, как шрапнель. Они вживляются ему в глаза и заставляют его сердце колотиться. Его чувства слишком остры и живы: белые стены горят и сирены кричат в ночи. Тени кровоточат по полу, когда завывающий ветер набирает дикое крещендо. Он может слышать, видеть и чувствовать просто всё. Его кожа словно вибрирует, пытаясь оторваться от костей. Информация вливается в его мозг пьянящим коктейлем, от которого у него сводит желудок. Он посылает текст, не считаясь с мудростью своих слов. Я привык использовать шприцы, чтобы сделать мысли тише. Теперь я использую тебя. — ШХ Он почти сразу же слышит шаги над собой. Они спустились по лестнице и поцеловали деревянный пол, ведущий к его двери. Джон стучит и зовёт его по имени. Его голос —капельница, сочащаяся беспокойством. Шерлок не отвечает. Он засыпает под колыбельную сирен скорой помощи и костяшки пальцев стучат в его дверь.

***

Джон щиплет себя за переносицу и заставляет успокоиться. Разбитые остатки его любимой чайной кружки лежат в центре их кухни, и он только что потратил большую часть минуты, вытаскивая осколок керамики из нежного участка его ноги. — Почему ты просто их не выбросил? — спрашивает он, стараясь говорить ровным голосом. Он сидел за столом, скрестив ноги, чтобы поднять раненую. Салфетка, которую он прижимает, едва помогает. Струйки крови стекают по его пятке и капают на пол. Шерлок, абсолютный придурок, даже не поднимает глаз от микроскопа. — Я был занят. — Не настолько занят, чтобы не разбить мою кружку, но слишком занят, чтобы потратить пять минут на уборку осколков? — Очевидно. Гнев Джона вспыхивает помимо его воли. — Ты слышал, как я спускался по лестнице. Почему ты меня не предупредил? — Я предполагал, что твоя наблюдательность, хотя и ограниченная, будет достаточно остра, чтобы это заметить. Уверен, что в будущем я не присвою тебе даже эту малую заслугу. — Значит, ты просто оставил там беспорядок в надежде, что я его замечу? — Ну, честно говоря, при том, как мало ты замечаешь, у меня никогда не было большой надежды. Зрение Джона колышется и потрескивает чёрным по краям. — Это чушь собачья! — он кричит прежде, чем успевает остановиться. Шерлок наконец соизволил поднять голову и бесстрастно моргнул. Так или иначе, это делает положение намного хуже. — Я порезал ногу об осколок того, что ты сломал, и ты говоришь, что это моя вина? — Тебе действительно нужно научиться смотреть, куда ты… — Нет, Шерлок, ты должен научиться заботиться о людях вокруг тебя! Тебе должно прийти в голову, что мы оба живём здесь, мы оба платим арендную плату, и ты не центр грёбаной вселенной. Не то, чтобы ты знал что-нибудь о вселенной, так как, по-видимому, даже солнечная система не имеет никакого значения по сравнению с твоим огромным эго. Шерлок закатывает глаза. — Мы всегда должны возвращаться к этому? Честно говоря, твоя неспособность пройти мимо этой темы вызывает тревогу. Или, скорее, это было бы, если бы у тебя не было такого заметно одностороннего мозга. Неудивительно, что ты даже не можешь пройти через собственную квартиру, не повредив себя. Джон тяжело дышит. Он знает, что должен замолчать, прежде чем скажет что-то, о чём потом пожалеет, но он не может. Всё, что он хочет сделать, это ударить Шерлока прямо в его напыщенное, снисходительное лицо. Джон видит, как его мозг работает за ледяными глазами. Шерлок изучает его, как будто он какой-то зверь, чьё примитивное поведение нуждается в каталогизации и анализе. Он явно не думает, что сделал что-то не так. Джон поражён осознанием того, что ничто из сказанного им не убедит его в обратном. Джон здесь идиот, и Шерлок никогда не увидит в нём ничего другого. Джон просто не может остановиться. Его зрение вспыхивает красным три раза подряд, а затем он говорит так, как будто не может контролировать свои собственные губы. — Вот почему ты никому не нравишься, Шерлок, — голос Джона леденяще стихает. Его руки сжимаются в кулаки до побелевших костяшек. — Вот почему они все тебя ненавидят и называют фриком. Тебе плевать на всех, кроме самого себя, и всё же ты ожидаешь, что все будут поклоняться тебе только потому, что ты умный. Ты можешь быть настолько умным, насколько захочешь, но это не делает тебя значимым. Ты бесчувственная задница, и ты прогнал всех, кто когда-либо пытался заботиться о тебе, — Джон тяжело сглатывает. — Даже меня. Твоего драгоценного мозга недостаточно, чтобы компенсировать все твои ошибки. Ты не стоишь таких усилий, Шерлок. Неудивительно, что у тебя нет никаких Обожаний на руке. Кто сможет выдержать тебя достаточно долго, чтобы позволить тебе их полюбить? Как только слова слетают с его губ, Джон понимает, что зашёл слишком далеко. Шерлок выглядит шокированным. Во вспышке интуиции Джон понимает, что он предал некоторое доверие, которое возникло у Шерлока к нему. Комната слишком мала и лишена кислорода. Земля головокружительно вертится, она сорвалась со своей орбиты и устремляется в космос. У Джона внутри всё переворачивается; если он сейчас же не уйдет, его стошнит прямо здесь, на твердой древесине. Джон встаёт, морщась, когда переносит вес на раненую ногу. Он знает, что должен остановиться за курткой и ботинками, но ему нужно выбраться отсюда сейчас же. Он выскакивает из кухни, проходит через дверь гостиной и спускается по лестнице. Когда он вырывается наружу, холодный воздух не кусает так сильно, как чувство вины в глубине его живота. Однако под всем этим — стыдом, волнением, беспокойством — скрывается извращённое удовлетворение. Как бы ему ни хотелось верить, что он просто вышел из себя, тихая часть его глубоко в груди думает, что Шерлок заслужил это.

***

Шерлок лежит на диване, когда Джон, наконец, возвращается. Прошло всего три часа, но квартира кажется холодной и непредназначенной только для одного тела в ней. Джон останавливается в дверном проёме, едва переступая порог, как будто в любой момент может снова уйти. Эта мысль вызывает у Шерлока тошноту. Одежда Джона нашёптывает ему историю: он пошел в паб, но ничего не пил. Он просто сидел в углу и делал вид, что смотрит какой-то матч, пока держал себя в руках. Его пальцы нервно подёргиваются, и он выглядит более усталым, чем Шерлок когда-либо его видел. — Я думал об этом, — говорит Джон, и его тон так же мягок, как и коричневый свитер, который он носит. — И хочу извиниться. Я не должен был говорить то, что сказал, но ты просто… — он замолкает и проводит рукой по губам. — Я не собираюсь пятнать свои извинения, указывая пальцами или обвиняя тебя в том, что ты сделал. Я отреагировал определённым образом, и мне жаль, что так вышло. Надеюсь, мы дальше сможем с этим жить. Шерлок бросает на него быстрый взгляд. Он видит усталость вокруг глаз и напряжение в плечах. Джон страдает над опекой Шерлока. Дружба есть, но есть и трудности. Это изматывает его, и Шерлок не делает ничего, чтобы облегчить это. И он это знает. Джон устало вздыхает, когда Шерлок не отвечает, и трёт глаза. Через мгновение он смотрит в окно. — Это забавно. — Что именно? — тон Шерлока сухой, но он не может скрыть намека на любопытство. На улице не по сезону солнечно, и комнату заливает золотистый свет. — Небо, — Джон хихикает над растерянным выражением лица Шерлока, и на мгновение напряжение покидает его лицо. — Оно голубое на самом верху и становится светлее к горизонту. Шерлок колеблется, ошеломлённый. — Если ты хочешь, чтобы я объяснил взаимодействие ультрафиолетовых лучей с атмосферой земли, которое вызывает это явление, то… — Нет-нет, ничего подобного. Просто мне всегда было это интересно. Конечно, я знаю причину, по которой так происходит, но в небе всё ещё есть определенная поэзия. Небо бледнеет перед самым горизонтом, как будто боится соединиться с землёй. Я полагаю, что, если ты проводишь так много времени в высоте, мысль о возвращении вниз должна быть ужасающей. На мгновение разум Шерлока пустеет, но затем понимание омывает его, как холодная вода в ванне. Джон слегка улыбается ему, прежде чем он поворачивается и направляется на кухню. Шерлок берёт скрипку и нацарапывает резкую мелодию.

***

Проходит месяц, и Джону хочется верить, что между ним и Шерлоком всё наладилось, но что-то не даёт ему покоя. Что-то не так. Что-то изменилось. Ему просто не может это казаться, и он хочет выяснить, что происходит. Это тишина, которая в конце концов подсказывает ему. Квартира 221б по Бейкер-стрит практически спокойна в эти дни, и разница жуткая. Джон понимает, что Шерлок говорит уже не так много, как раньше, и сначала ему кажется, что он всё ещё злится. Он думает, что Шерлок наказывает его за их ссору, или что он просто больше не хочет, чтобы Джон был его лучшим другом. Он начинает задаваться вопросом, не нанёс ли он непоправимый ущерб их отношениям. Эта возможность заставляет его грудь сжаться. Джон пытается разговорить Шерлока благодаря интересным растительным образцам и статьям, которые он вырезал из газеты. Он даже заходит так далеко, что предлагает привести его в операционную на следующий день, чтобы он мог осмотреть зоб пациента. Шерлок улыбается предложенным подаркам и довольно легко отвечает, но тишина всё ещё висит в воздухе. Джон никогда не думал, что он будет скучать по звукам выстрелов в их гостиной и Шерлоку, кричащему в телевизор. Джон только начинает паниковать, как вдруг в его голове щелкает. Он хорошо спал через одну ночь на протяжении целого месяца. Он помолодел и полон энергии в эти дни. Он не помнит, когда в последний раз ссорился с Шерлоком. Как такое может быть? Как только он осознаёт это, он удивляется, как, черт возьми, он не заметил этого раньше. Шерлок не говорит так много, потому что он перестал говорить всё то, что раньше приводило Джона в бешенство. Он перестал стрелять по стенам и ещё он не сделал ничего плохого очередной подружке Джона. Как будто он применил какой-то фильтр, который позволяет только обычным вещам выходить из его рта, удерживая всё плохое, но блестящее в его горле. Джон так поражён этим знанием, что оказывается стоящим на кухне, не совсем понимая, как он туда попал. Шерлок сидит у рабочего стола с открытым ноутбуком на столе. Джон не двигается, и неестественная тишина заставляет Шерлока поднять глаза. — Ты думаешь, что ты добр ко мне, — говорит Джон без предисловий. — Ты пытаешься облегчить мне задачу… — Облегчить в чём? — Шерлок спрашивает, и Джон знает, что ему не нужны объяснения. Он хочет услышать это от Джона. — В этом… — он неопределённо жестикулирует перед собой. — Между нами. Ты вычеркнул всё то, что, по-твоему, мне в тебе не нравится. Шерлок изучает его. Его глаза холодны и смотрят оценивающе, как будто он один из его экспериментов, и во многом Джон понимает, что так и есть. — Проблемы? Я думал, что ты оценишь мою попытку сделать наше совместное проживание более ценным жизненным опытом для тебя. — Я ценю тебя, Шерлок, — Джон не может сказать, почему это так его беспокоит, но это так. Он на мгновение замешкался, пытаясь придумать, как объяснить своё поведение. — Я знаю, что иногда жалуюсь, но мне нравятся все твои странности. Я могу не любить части тел, хранящиеся рядом с нашей едой, но это просто то, что делает тебя тем, кто ты есть. Как я и говорил твоему брату, мне никогда не бывает скучно. Глаза Шерлока сузились. — Но ты же ненавидишь всё это. Ты всегда говоришь мне перестать класть глазные яблоки в микроволновку и выводить из себя Лестрейда. — Ну да, — раздражённо отвечает Джон. — Но я не имел в виду… — Что ты не имел в виду, Джон? Ты не имел в виду, что говорил мне, что делать и как себя вести? Ты намекнул на то, что я должен измениться, и теперь, когда я это сделал, ты всё ещё не счастлив, — глаза Шерлока — это смесь инея и щёлкающих клыков. В них есть вызов и немалое количество гнева, но есть также глубокая рана, которую Джон никогда не замечал раньше, и не может в это поверить. — Не может быть и того, и другого. Джон — полный идиот. — Шерлок, — голос Джона чуть громче шепота. — Мне так жаль. Я понятия не имел, что ты так думаешь. Я хочу, чтобы ты был самим собой. — Ты не любишь меня, когда я такой, какой есть. — Боже, нет, я не имел в виду… — он вздыхает и проводит рукой по глазам. — Ты мне нравился таким, какой ты есть. Шерлок долго молчит. Он внимательно смотрит на него, как будто ищет признаки неискренности. Джон борется с желанием извиваться под силой его взгляда. — Я серьёзно, — продолжает Джон. — Ты мой лучший друг, и даже если ты иногда расстраиваешь меня, ничто из того, что ты делаешь, не изменит этого. Ты один из самых уникальных, интересных людей, которых я знаю, и я бы не променял свою жизнь с тобой ни на что. После паузы Шерлок слабо улыбается, и Джон чувствует, как что-то расслабляется в его груди. — Ладно. Я вернусь к себе настоящему, — его улыбка превращается в ухмылку. — На самом деле, нет никакой необходимости так сентиментально об этом говорить. На мгновение мне показалось, что ты сейчас заплачешь. — Паршивец, — добродушно отвечает Джон. — Именно таким ты мне и нравишься. — он начинает возвращаться в гостиную, но потом останавливается и оборачивается. — Шерлок, зачем ты это сделал? — Что сделал? — Изменился. Неужели это было только для того, чтобы преподать мне урок? Шерлок долго смотрит на него, прежде чем наконец откашливается и отвечает: — У меня было твёрдое намерение навсегда изменить своё поведение. Я не думал, что ты будешь настаивать, чтобы я вернулся к своим прежним привычкам. — Но почему? — Джон сейчас ещё больше запутался, чем раньше. — Зачем ты это сделал? Шерлок выглядит так, будто пережёвывает свои слова, прежде чем произнести их. — Я беспокоился, что ты будешь искать альтернативное жильё, если я не сделаю твоё нынешнее более приемлемым. Я не хотел, чтобы ты уходил. В груди Джона борются две эмоции. Часть его тронута этим жестом, а другая часть переполнена чувством вины. Иногда он забывает, каким человеком может быть Шерлок. — Я не собираюсь уходить, Шерлок. Никогда, если ты этого не хочешь. Я обещаю. Шерлок молча поворачивается к своему ноутбуку, и Джон смотрит, как его пальцы летают по клавиатуре. Кожу на его запястье слегка покалывает, как будто приготавливая место к прикосновению, но ощущение исчезает настолько быстро, что он не обращает на это внимания.

***

Шерлок прикован к постели, и это самое острое страдание. Это был небольшой просчёт, но он зол на себя за то, так случилось. Если бы он не забыл о том, что недавно на углу Норт-Гоуэр-стрит образовалась выбоина, он бы не подвернул лодыжку, преследуя фальшивомонетчика, и впоследствии не умер бы от скуки. Его совершенно белый потолок издевается над ним своей простотой, отказываясь производить что-то интересное для изучения, когда он смотрит на него. Его руки сложены на голой груди, а пижамные штаны закатаны до колен. Если бы он посмотрел вниз, то смог бы сосчитать свои ребра сквозь тонкую кожу и увидеть острые выступы тазовых костей. Его распухшая, фиолетовая лодыжка туго обмотана бинтами. Даже если бы Джон не ограничил его постельным режимом, боль всё равно слишком остра, чтобы он мог игнорировать её. Каждая попытка переместить вес на его повреждённую лодыжку приводит к тому, что он падает на пол и бесславно воет. Его транспорт снова подвёл его, и теперь он остался медленно закипать в исступлении своего сознания. Мысли кричат за его глазами и пузырятся в задней части его горла, удушая его, когда они расширяются, пока воздух не остаётся в его легких. Он ненавидит это, ему нечего делать, не на чем сосредоточиться. Он не просто любит свою работу, он нуждается в ней. Ему нужен проводник, чтобы направить свою энергию, и прямо сейчас всё это мешается в мультиварке под его кожей. Теперь он ощущает её давление, грозящее разорвать его, как надутый воздушный шар. Раздаётся стук в дверь, и Джон открывает её, не дожидаясь ответа. Шерлок бросает на него быстрый взгляд, и одним взглядом он видит каждую деталь: Джон уже три дня носит один и тот же свитер (несколько пятен чая разной свежести), он съел лососевый бутерброд на обед (крошки, намёк на кетчуп в рукаве), Сара не отвечает на его телефонные звонки, и он так устал, что почти спит на ногах (одно вызывает другое, легко может пойти в любом направлении). — Я принес тебе несколько книг, — говорит Джон почти весёлым тоном. Он подавляет зевок и улыбается. — Я подумал, что тебе, должно быть, скучно. — Твоя оценка — почти болезненное преуменьшение, — отвечает Шерлок, и Джон смеется. — Да-да, я знаю, как ты себя чувствуешь, когда застреваешь на одном месте. Это, должно быть, агония. Он подходит к Шерлоку и останавливается всего на мгновение, прежде чем сесть рядом с ним. Он кладёт на кровать пять книг, и Шерлок бесстрастно смотрит на них. Есть два старых медицинских текста Джона, копия Азимова «Обнажённое солнце», химический журнал и ещё кое-что. Шерлок смотрит на это, медленно моргая, как кошка, и приподнимается на локтях. Джон замечает, куда он смотрит, и берёт пятую книгу. Он наблюдает за лицом Шерлока, явно не зная, как интерпретировать его выражение. Джон держит в руках экземпляр «Гарольда и фиолетового мелка». Проходит несколько секунд, прежде чем горло Шерлока перестаёт сжиматься и он может говорить. Он задаёт один-единственный вопрос. — Но почему? — Я звонил Майкрофту. Он сказал, что это была твоя любимая, когда ты был ребенком, — Джон протягивает ему книгу, и Шерлок молча берет её. — Всякий раз, когда я чувствую себя плохо, я читаю книги, которые я любил тогда. Это странно успокаивает, как возвращение домой после долгого отпуска. Я подумал, ты захочешь попробовать. — Ты получил это не из библиотеки, — медленно говорит Шерлок. — И не из книжного магазина, — он видит долгую историю книги на её загнутых страницах. — Это твоя личная копия. Она у тебя уже много лет. По царапинам и треснувшему корешку я могу сказать, что ты читал её больше сотни раз. Джон мягко улыбается, и тёплая привязанность в его глазах обжигает кожу Шерлока, и он почти не может объяснить. — Ты, конечно же, прав. Это была моя любимая книга, когда я был ребёнком. Она немного потрёпана, и некоторые страницы выпадают, но всё равно вполне читабельно. Шерлок может сказать, что он нервирует Джона тем, как сильно он смотрит, но ему всё равно. — Книга продаётся по всему миру, но ты взял с собой в Афганистан именно эту, — на этот раз это не дедукция. Это то, что он может просто чувствовать. Рука, которую Джон кладёт на плечо Шерлока, чувствовалась мучительно интимно. — Так и есть. Возможно, для тебя это прозвучит глупо — я знаю, как ты относишься к чувствам, — но для меня это было большим утешением. — его улыбка растёт, как венец солнца на рассвете. — Имей в виду, я только одолжил её тебе. Я надеюсь, что она ко мне вернётся в целости и сохранности, и ты не будешь экспериментировать на ней. Не анализируй клей, которым полвека назад скрепляли книги, ты, чокнутый ублюдок. Хорошо? Шерлок ничего не говорит, потому что он не может. Это не должно что-то значить для него, и на самом деле это не так. Его мозг до жути тих, когда он вращает книгу в руках. Он знает, что это всего лишь безделушка, и всё же его сердце бешено колотится. Он помнит Гарольда и его фиолетовый мелок. Он был трудолюбивым маленьким мальчиком, который был недоволен своим миром, поэтому он нарисовал новый. Он решал проблемы, используя изобретательность и силу своего ума, и Шерлок всегда восхищался им, даже когда он вырос и оставил после себя такую детскую фантазию. Однако сейчас его поражает образ Джона в молодости: храброго солдата, покрытого коркой крови и песка, скорчившегося в окопах, чтобы избежать безликих врагов, которых он должен убить. И всё это время он прижимает к сердцу потрёпанную детскую книжку и утешает себя воспоминаниями о доме, который, возможно, никогда больше не увидит. Шерлок получил много подарков в своей жизни от людей, которым он помогал, и родственников, которых он никогда даже не встречал. Некоторые из них были настолько щедры, что он мог бы продать их и жить с комфортом на прибыль в течение многих лет. Но никто никогда не дарил ему подарков вроде этого. — Спасибо, — шепчет он так тихо, что его не слышно. Когда он поднимает глаза, Джон уходит, и каким-то образом ночь так быстро опускается за его окном. Его мозг остаётся спокойным, когда он ложится обратно. Он засыпает легче, чем за все эти годы.

***

Именно сон, в конце концов, и есть его падение. Похоже, Шерлок вовсе не был параноиком.

***

Шерлок резко просыпается, и на мгновение его мозг не может понять, что происходит. Его тело думает, что оно падает, и его пронзает острая, жгучая боль, но это имеет смысл, думает Шерлок, из-за его лодыжки, но тогда почему-то была боль в двух местах сразу. Осознание пронзает его, как молния. Он вскакивает в постели и смотрит на место ниже правого запястья, где его кожа тлеет, горит, обжигает прямо до костей. Хотя он никогда не чувствовал ничего подобного раньше, он знает, что это такое, прежде чем его глаза даже фокусируются. Обожание ярко-оранжевое, как пылающий уголек, когда оно тлеет на его коже. Линия быстро темнеет до красного цвета падуба, и странная, жгучая боль исчезает. Она не длиннее нескольких сантиметров, но насыщенный цвет делает её похожей на свежую рану. Он мог бы взять лезвие бритвы и вонзить его в свою плоть. Сначала Шерлок настолько ошеломлён, что может только смотреть. Затем он начинает смеяться, его голос жестяной и почти истерический. Кажется, ему нужно было провалиться в сон, чтобы понять, что он влюбился.