Broken mirror

      Кто такой Брайс Уокер?       Ему хочется ответить на этот вопрос нестерпимо каждый день, когда просыпается утром и идет в ванную, встречая с порога собственное отражение в зеркале. На него смотрит кто-то или что-то внимательно и с долей издевки, словно эта тайна никогда не пересечет границу стекла и подобный факт является довольно забавным. Этому неизвестному забавно смотреть на то, как Брайс неумело пытается его игнорировать, смотреть на стену или напрягать глаза так, чтобы мир казался нечетким и расплывчатым. Забавно, когда он же случайно натыкается на зеркало взглядом и еще долго не может оторваться от него, словно по ту сторону ему и правда должны на этот вопрос ответить.       Тебе никто ничего не должен, парень. И каждый день своей жизни ты будешь тратить на то, чтобы гонять этот вопрос в голове, смотреть на себя и не понимать, кто вообще перед тобой стоит. Обидно, да? Как же так стряслось, что сей жестокий мир заставил тебя подобным образом себя чувствовать… А чувствуешь ли ты это вообще или просто в который раз бесишься, что тебе кто-то не дает? Не дает эта реальность.       — Блять… — холодная вода обжигает лицо, стекает на шею и грудь, из-за чего губы рефлекторно поджимаются. Хорошо, что хотя бы это отвлекает от навязчивых мыслей, которые лезут в голову всякий раз, когда парень остается наедине с самим собой. С ума сводит. Никто не говорит, что это несправедливо, но стоит заметить, что оно на самом деле просто невыносимо. До того, что каждый раз хочется разбить все вокруг себя к черту. Чтобы оно разлетелось на мелкие куски и перестало давить своей мнимой целостностью.       Это зеркало — самый большой обман в его жизни. И самый большой обман — человек по ту сторону, который на самом деле является Брайсом Уокером. Проблема в том, что о нем невозможно ничего сказать. Невозможно и выцепить из этих безликих глаз ни человеческое, ни звериное существо, потому что этого просто не видно. Он не видит там ничего, на самом-то деле. Не себя, а совсем незнакомого и стороннего человека, чьи чувства совершенно неясны.       Тебе ведь вообще чужие чувства никогда не были понятны, да?       Он спускается на кухню, не замечая там ни души, потому что сегодня выходной, а мать наверняка уехала по делам.       — Может, нам немного сменить интерьер типа? — Брайс спрашивает у матери за ужином, опираясь локтем на стол и ожидая, что она наверняка сделает ему замечание. Ведь так сидеть неприлично, сынок, а еще ты горбишься в такой позе.       — И что же ты хочешь сменить? — она приподнимает брови, отпивая вина из бокала и глядя на него с интересом.       Он слабо улыбается, закидывая мясо в рот, и поводит плечами, якобы на ходу размышляя об особенностях дизайна их дома. Не так давно они выкрасили всё комнату в цвет какой-то беззаботной лужайки, и хотелось, чтобы Нора не утратила жажду перемен после этого.       — Ну, не знаю. Повесить шторы на зеркала? Будем как в средневековье жить: я такое видел в кино — усмехается, надеясь, что это будет звучать достаточно нелепо и беззаботно, чтобы идея была принята. Это ведь ничего радикального или особенного, хотя мать кажется довольно удивленной этой идеей и даже качает головой со странным выражением лица. Некая смесь непонимания и иронии у неё во взгляде, которая нередко бывает, когда человек перед тобой говорит забавную глупость. — Ну что?       — О Брайс, так делали раньше, когда кто-то умирал. Зачем тебе это?       — Да так. Ночью иногда можно испугаться до ус… очень сильно, если не до конца проснулся. Но не важно, правда, — получилось не очень красиво. Он еще несколько минут смущенно мешает еду в тарелке, не то чтобы желая продолжить. Отчего-то после её слов на душе стало тяжело, а дождь за окном только способствовал мрачному настроению, что усиливалось с каждым днем. Это всё из-за Ани, кажется. Хотя нет. Из-за него самого. Не стоит думать в таких формулировках о проблемах, как будто в них кто-то другой виноват. Да. Сейчас ему сложно не париться о мелочах вокруг и даже в собственных мыслях.       Хотя при мыслях о смерти ему поначалу вспомнился не дедушка, а он сам.       — А когда у вас будет домашняя игра? — Нора исправляет эту неловкую паузу и мило улыбается сыну, надеясь его вывести из этого мрачного состояния. Самоанализ никому не помешает, особенно Брайсу, но в последнее время он определенно начал слишком часто выглядеть задумчиво и даже печально. Вряд ли хоть какой-то матери хочется видеть своего ребенка таким, что бы тот ни сделал. — Я могла бы прийти, если ты хочешь. А то я в последнее время не видела ни одной твоей игры.       — Да уж, пару лет как, — он усмехается этому, но тут же поправляет себя: — Я не имел в виду ничего такого. Я знаю, что у тебя дела в эту пятницу в центре, поэтому не надо. Сходишь на следующую.

***

      Здесь холодно и жутко до того, что тут же нападает паника. Собственное тело не слушается, а любая мысль о движении приносит адскую боль, которая вынуждает кричать и пытаться сбежать. Но первое бесполезно, а второе просто невозможно. Бессмысленно и бесполезно, Брайс, как и ты сам. Так что герой нашел достойный финал.       Вокруг вода, давящая на уши и на легкие, а шевелиться уже нет сил. Кости ощущаются теперь не просто сломанными, а раскрошившимися на осколки, впивающиеся в мышцы и сковывающие их. Ему казалось, что перед лицом смерти боль можно терпеть. Что в экстренных ситуациях включаются резервы организма, благодаря которым кто-то там прыгает через высокие стены или бежит с простреленным животом. Но не Брайс. Он безволен, а боль и судороги сковали тело до того, что невозможно даже поднять взгляд, чтобы посмотреть наверх.       Хотя где верх?       Где вообще хоть какой-то ориентир?       Вопреки всему, что он читал или слышал, сердце бьется спокойно, а тело не пытается в агонии подстреленного зверя вырваться вон из плена ледяной воды. Наверное, потому что в сознании еще витает надежда, а мозг считает, что сейчас он выплывет наружу или кто-то его спасет. Ему ведь хотелось, чтобы кто-то когда-нибудь сделал нечто подобное для него. Момент наступил, но никого вокруг не оказывается, верно? Только те, кто ненавидит и побрезгует даже во спасение прикоснуться к тому, что сотворил столько всего за свою жизнь.       Ничего не проносится перед глазами, словно ничего и не было на самом деле: ни жизни, ни кого-то по имени Брайс Уокер. Было только то, что этот никто причинил людям и что останется в мире навсегда, несмотря на его несуществование. Тело просто бьет изнутри, а рука вздрагивает в последней попытке выплыть, порождая только боль, от которой наружу все же вырывается сдержанный стон. Легкие по ощущениям разрывает, а в голове проносится только то, что это и есть конец. И это правда страшно.