Broken mirror

      Эрика Чарльз была кем-то сродни хорошей девушки в плохой компании. Она училась на класс младше Марка, однако вписывалась в общество выпускников идеально, если судить со стороны. Ведь с этой самой стороны вещи всегда кажутся понятнее и проще, да и ты сам не думаешь о глубинных смыслах, когда все вокруг улыбаются и веселятся.       Что же, Эрика и правда была довольно активной и веселой. Походящей на извечное напоминание окружающим о том, что они все еще живы и дышат, а значит, им нужно распоряжаться этим правильно и так, чтобы потом не спать неделями. Создавалось впечатление идеальной её жизни — от частой улыбки и непосредственности, которая преследовала любое её действо. И Брайсу это нравилось. Сначала исключительно со стороны дружеской, предполагающей её ментальную поддержку во время всеобщих развлечений. Может, и он нравился ей. Впрочем, это тоже здесь не так важно. Куда любопытнее факт, что в ночь той вечеринку у Марка она была совсем не такой жизнерадостной, как обыкновенно. И это со странно-извращенной стороны так Уокеру понравилось.       «Пожалуй, однажды мой внутренний голос хотел сказать мне, что я неправ. Вряд ли эту попытку можно назвать состоявшейся, поэтому я даже не до конца думаю, что она была. Вдруг на самом деле я просто боялся последствий своих поступков? А сейчас, типа, пытаюсь найти хоть какие-то намеки на то, что могу измениться и стать лучше. И я хотел бы надеяться, что когда-то мои действия показались мне неправильными. В то же время я в это совершенно не верю».

***

      У неё карие глаза. Цвет, кажется, распространенный до тошноты, но сейчас его отстраненный блеск кажется довольно притягательным. А еще она улыбается. За алкоголем и размытой картинкой мира совсем не видно этой вымученной судороги на губах, когда он отрывается от неё, чтобы взглянуть. Эрика Чарльз сейчас под ним, смотрит как будто немного в потолок и просто готова на всё. Этого ведь тебе и хотелось, Брайс? Ты сейчас босс, и ты сейчас решаешь, что тебе делать и как, когда проходишь рукой по теплым бедрам и касаешься пальцами их внутренней стороны.       А она улыбается, уткнувшись руками тебе в грудь и легко впиваясь в них ногтями. Потому что не хочет отпускать от себя ни на сантиметр, да? Именно это тогда и кажется, так живо и явственно, что парня больше возбуждает собственная фантазия, чем реальная реальность. Чем собственные пальцы на чужом запястье, не дающие ей даже подумать о том, чтобы его оттолкнуть. Чем это легкое дрожание губ и почти пустой взгляд, в котором отражается просто ничто. Ничто-космос, никто-вселенная в свете ламп, принимающая его в себя и пробивающая где-то в области его сердца настоящую дыру.       Но эта очаровательная улыбка с ума сводит.       Остальное помнится смутно. Только — взгляд, только — губы, которые после шепчут ему: «Всё нормально, » — и не двигаются более в эту ночь. На Эрике Чарльз — маска нормальности происходящего, которая держится крепко тогда, на следующее утро, на целый учебный год и на всю оставшуюся жизнь, не трескается и не ломается. Просто прирастает к коже так же плотно, как и его собственная роль Брайса Уокера.       — Доброе утро, Брайси, — над ухом голос Марка, а перед глазами солнечный свет, его бьющий прямо через щель в шторах. — Отлично ты вчера отметил, конечно. Ведь хороший гость — не блевавший гость.       Перри там где-то в отдалении смеётся, хотя его лицо видно на расстоянии метра: сонное и перманентно усмехающееся особенным чувством собственной правоты и непогрешимости. Такая отличная смесь для любого капитана команды или «короля школы», купившего на прошлый Хеллоуин себе натуральную мантию и какое-то другое дерьмо, присущее властвующим особам. Это не очень привлекало. И, кажется, еще с того праздника Уокер пообещал себе быть проще. Намного. Проще.       — А хороший хозяин — молчаливый хозяин, — он перенимает правила этого общения весьма скоро, накрывая лицо первой попавшейся под руку подушкой, чтобы глаза не так сильно резал свет. Голова, конечно, гудит и болит так, словно на ней кто-то настойчиво весь вечер сидел и пережимал сосуды. Попутно еще высушивал Брайсу всю глотку, чтобы на утро её прямо жгло и драло, и пару раз приложил его головой об стол, чтобы все мысли растерялись и никак не хотели соединяться воедино.       — Я не собираюсь быть хорошим, чувак. Так что давай вставай, все уже давно это сделали, — Марк уязвлен чем-то своим. И это прелестно в высшей степени, что хочется даже улыбаться в подушку, попутно содрогаясь от того, как мышцы болят в ответ даже на самые крошечные действия.       — Может, и мне тогда не стоит быть хорошим гостем, чувак? — Уокер постепенно входит во вкус. Кажется, выглядит он не очень воинственно сейчас: упираясь рукой в диван, будто бы тот был его единственным спасением, поднимаясь медленно со спины и выглядывая из-за подушки на Перри с легким прищуром. Потому что глаза режет. Но все же этот самый неэффектный и тупой вызов на пустом месте приносит свои плоды. Вокруг просто повисает тишина на несколько секунд, пока они двое обмениваются «особенными» взглядами.       Что-то из серии молодого льва, зашедшего на чужую территорию и предъявляющего свои права. Два альфа-самца стаи, один из которых еще не состоявшийся и откровенно убогий, если сравнивать с нынешним. Но всё же…       — Завтрак! — слабая фраза от Томми из кухни, порушившая всё это прекрасное напряжение. От Марка слышится какое-то сдавленной «пф», а после он разворачивается и удаляется из комнаты вон, оставляя молодого и разбитого похмельем Уокера наедине с самим собой и отрывками воспоминаний прошлой ночи.       Тут и был поворотный момент, верно? Ведь он что-то вспоминает. Вспоминает так, что вглядывается в обивку дивана, куда Эрика вцепилась ночью, когда он вошел в неё. Довольно сухую и узкую — хотя кому по пьяни не плевать. Вспоминает эти её сдержанные выдохи, похожие не на стоны, а на пыхтение обиженного зверя. Было ли это на самом деле? Неясно. Собственные мысли утром слишком уж далеко разбредаются друг от друга, и сложно сказать, какой вопрос его волнует больше всего: «Всё с ней нормально?» или «Всё с ней нормально?» Не сметь путать разный смысл каждого из них.       — Хей, ты как? — Брайс выбирает нейтральную версию начала разговора, проходя на террасу, где девушку было видно из дома. Она сидит с пачкой чипсов, нынешним завтраком, и смотрит продолжительно куда-то в сторону леса, пока вдруг не вздрагивает от чужого голоса. И пока она невероятно медленно поворачивается к нему, в голове блуждает множество вариантов того, что все прошло не очень хорошо. Он боится последствий. Или боится последствий. Или боится последствий.       Ведь вряд ли тебе было не наплевать на неё, Брайс.       — Нормально, — слово-клеймо звучит от неё, но лицо у Эрики такое в этот момент спокойное и возвышенное, что ей хочется верить. Она пожимает плечами даже, как если бы не понимала смысла такого вопроса вообще, и протягивает ему пачку чего-то с сыром, отдающую пивом. Видимо, вчера его туда случайно залили. — А это у тебя такая привычка — уточнять, все ли хорошо, после секса?       Тогда ему это кажется забавной иронией над его неуверенностью. Через пару лет, сидя и пытаясь что-то изобразить в дневнике для записи мыслей, он бы совсем иначе услышал акцент в этом предложении. А это вообще адекватно, Брайс, что ты этим интересуешься после всего?       — Могу и не уточнять, — тогда это ему кажется забавной иронией, а не образом-паразитом, выжирающим все человеческое изнутри. Если содрать кожу, то можно заметить, как пустота медленно заползает в каждый край души. — Спасибо.       Пачка оказывается у него, а сам Уокер садиться на соседнее с девушкой кресло, доедая эти сырные остатки. Желудок от этого только тоскливо урчит и сворачивается в еще больший узел, что был до этого. Но молодость и все в таком же роде не дают об этом думать так, как и не давали думать о той дрожащей улыбке или сейчас — о её бегающем взгляде.       — Ты главное не разыгрывай заботливого парня, ладно? Тебе это не идет, — Эрика бросает через плечо и застывает в этом положении, провожая взглядом пустую пачку, которую он придавливает пепельницей на столике, чтобы не улетела. — Ты же знаешь, как говорит Марк? Если тебе не пытаются выцарапать глаза или выбить коленом яйца — всё путем.       Честно сказать, интонации Перри у неё выходят очень правдоподобно, что можно даже поверить в какое-нибудь переселение душ в реальном времени. Что Марк типа астрально выходит из своего тела и входит в неё, чтобы поведать свою новую мудрость подрастающему поколению. Еще от алкоголя не отошедший Брайс усмехается вообще мыслям таким и откидывается на спину, пытаясь максимально расслабиться. И получить удовольствие — всё по инструкции.

***

      Парадокс в том, что сложно унижать человека за вещи, которые для всех очевидны. Это становится бессмысленным: если вдруг какой-то факт оказывается истинной, все начинают думать о человеке определенным образом. Интрига пропадает. Именно поэтому в их компании никто не называл Эрику Чарльз шлюхой или личной эскортницей бейсбольной команды. В то же время все те «хорошие» ребята, которые считают себя таковыми, ибо никого не задирают и делают вежливый вид, за спиной шепчутся о том, что Эрика Чарльз — шлюха и подстилка для спортсменов.       В этом есть какая-то магия незнания, наверное.       Когда совершенно незнакомый тебе человек обрастает чертами, которые ты хотел бы в нем видеть. Милые девочки тут же в устах парней становятся дающими всем и вся без разбора, неуверенные подростки — фриками, а худые и смазливые парни — теми, кем так любит клеймить Монти. Хотя сейчас не о нём речь.       Словом, добропорядочная толпа назвала Чарльз шлюхой, её компания же не говорила этого вслух, а просто знала. И в подобной ситуации не было даже интереса схватить её за ягодицы или затащить «в шутку» за угол. Не. Интересно. Тот же парадокс заключается в том, что никто её на самом деле не знает. Одних звезда болельщиц бесит, других — в качестве личности не привлекает совсем никак. Увы, Брайс входит в число последних, несмотря на то, что она как бы нравилась ему. Кажется, до момента, когда всё-таки поимел её. Кажется, даже его симпатия не угасла исключительно из вежливости или какого-то поганого первобытного рефлекса. Как знать.       Они все равно продолжают общаться неплохо. Страстно целуются во время пьяных игр, когда выпадает такое задание, и шутят глупые и пошлые шутки, что, как казалось, нравились ей. Сидят даже во время всяких мероприятий вдвоем и ходят в столовую вместе. Может, она думала, что они встречаются. Может, Уокер думал, что она думала, что они встречаются. Как минимум, с девушкой своей он все равно порвал. Как максимум, Эрика тоже перестала так плотно общаться с Марком, предпочитая компанию Брайса. Он ей казался безопаснее, видимо.       И зря это прекрасное создание, жизнерадостное и легкое во всей своей красе, могла предположить, что подобному человеку можно довериться хоть на секунду.       Бейсбольный сезон начался. Последний школьный сезон для Перри и большей части команды, который те отмечали с особым размахом и рвением, собираясь в Клубе чуть ли не после каждой тренировки. Чаще всего они все просто травку курили — безопасный способ зависнуть, который Уокеру не сносил голову в нездоровое русло. И, видимо, именно из-за отсутствия пьянок у него в сознании не переключался тот рычаг, отвечающий за животное желание иметь своё. И поиметь кого-то соответственно. Однако начало игр на уровне округа приносило с собой такую мерзость как проверки на дурь: моча в баночку и отстранение от турнира, если вдруг там найдут хоть что-нибудь.       — Поздравляю нас с выходом в округ, — они договариваются все встретиться в Клубе за несколько дней до первой игры. Перри радостно тащит алкоголь, а на Брайсе — отсутствие закуски, чтобы все точно напились практически до беспамятства. Иначе любая вечеринка проходит зря. — И вас, милые, мы тоже поздравляем. Как же без вашей поддержки?       Здесь две чирлидерши — Эрика и Кейт, которые были удостоены чести находиться здесь. Честь тут понятие относительное, поэтому приглашение девушек сюда с точки зрения обыденной морали являлось поступком истинно бесчестным и подлым. Парни это знали. Это знали и болельщицы, но всякий раз образ-клеймо и безальтернативность сгоняли их сюда, словно стадо. Кто ведает, сколько раз Эрике простреливали затылок этим метафорическим пневматическим пистолетом для убоя.       — Нина так и не пришла? — Томми спрашивает, вскрывая бутылки одну за другой, чтобы не делать этого пьяными. Марк в свою очередь задумчиво качает головой и кидает каждому пластиковый стакан.       — Это ничего: мы с ней еще обязательно сойдемся. Нельзя уйти из школы и не закрыть весь свой список дел, верно ведь? — парни смеются. И Уокер тоже, ведь это смешным быть должно, особенно когда Эрика под боком хмыкает, словно ей это тоже забавно. Тогда Брайс думает именно так. Тогда он любое её действие воспринимает как полную и безоговорочную поддержку его чувств, потому что ему это банально необходимо. И даже в том, что Марк не попадает ему стаканчиком в лицо, видится дружеский жест солидарности. — А ты, Брайси, должно быть, метишь на моё место?       Перри такой человек, что его негодование сложно понять. И подобная фраза может быть как угрозой, так и приятельской иронией того пресловутого альфа-самца, отходящего от дел. Формально ведь, сменяется целое поколение — мест в команде для новых игроков практически нет, ведь их заняли все друзья Марка. А в следующем году это множество освободившихся позиций будет отдано уже друзьям Уокера, и так до той самой бесконечности, которую не объять и не увидеть, за чёрной гнилой дырой местных устоев.       — Не скрою, что я всегда мечтал скручивать друзьям твист, — такая вот шутка. Ведь в Клубе правила таковы, что дурью и алкоголем занимается его негласный глава. Что-то сродни председателя пьянок или министра укуров молодёжи. — Но да, Марк. Повесим тебе памятную табличку на стене и забудем, как это происходит с каждым.       Главное на этой своеобразной вечеринке, однако, было совсем не выяснение отношений бейсболистов. Да и напиться было тут нужно не всем, потому что в Клуб приходят за иным. Зовут болельщиц, которые даже радостно позируют для снимка на камеру. Местная традиция. Несколько старомодная, возможно, но все же чем-то привлекательная.       Расстановка сил через час же оказывается такой: напились почти все. К чьему-то счастью, до умеренного уровня, к чьему-то несчастью, Эрика выглядит даже трезвой после полутора часов выпивания и пьяных споров. Она сидела, да и сидит до сих пор рядом с Брайсом, бросая порой на него взгляды, но при малейшем намеке на близость отрицательно качая головой. С неизменной легкой улыбкой на губах, которая постепенно, стакан за стаканом, начинает раздражать. Она считает себя выше этого? Или просто решает строить из себя невесть что, пока другие просто расслабляются? Кейт и то вела себя много лучше.       — Я вообще считаю, что людям стоит переосмыслить своё отношением к девушкам, знаешь, — еще через полчаса Уокер находит себя на диване с Эрикой, выслушивающим её и смотрящим прямо в её темные глаза, полные неясной надежды. В будущем он бы сказал, что она просто искала в нем принятия и понимания на тему, которая хотела донести. Сейчас же он просто продолжает раздражаться, что ей пришло в голову так много болтать на тему непонятную. — Нам вечно говорят, что нам делать или не делать. С кем нам, предположим, нужно спать, а с кем нельзя. Я в смысле… это же моё тело? И я им могу распоряжаться так, как хочу.       — Оу, ну да, — у него немного от выпитого хрипит голос, пока полупьяный мозг пытается дойти до смысла слов. Конечно. Очевидной кажется мысль, что она говорит про все эти пуританские взгляды. — Все так сейчас парятся на эту тему: давайте не трахаться до помолвки, — каждое слово — минус сантиметры расстояния между ними. И каждое движение Брайса — кончина блеска надежды в её некогда ясных глазах. Хотя его это притягивает еще больше обреченностью, близкой ему самому; притягивает так, как только может притягивать Бездна или чёрная дыра к себе всё самое хорошее. И извращать это в водовороте пустоты, — секс без любви это блядство, что еще… — его рука снова на её бедре, а девичьи глаза снова становятся более мутными.       От выпитого алкоголя, конечно же.       — Это… это не всё, — она пытается в шутку увильнуть от Уокера, но у неё не выходит. Ведь он за очередным вопросительным мычанием оказывается так близко, что дальше — только холодный пол. — Иногда ведь еще от нас чего-то требуют, Брайс. И это жутко.       — М, — его ответы сейчас сдержаны. Эрика все еще кажется до неправильного сознательной, доносящей до него поток бессмысленных звуков, поэтому остается только вручить ей свой стакан с виски и молча кивнуть, чтобы она это выпила. И ничто в его сознании не дрожит и не пытается найти вселенское противоречие между её словами и его действиями. Во-первых, Брайс думает о том, как бы снять с неё рубашку быстрее. Во-вторых, Брайс думает, какой отличный у неё запах, в который хочется впиться и в котором хочется погрязнуть. В-третьих, Брайс думает, что с его очевидным возбуждением что-то стоит уже давно сделать. — По типу рожай детей и будь девственницей?       Последнюю фразу он ей мычит уже в шею, пытаясь попутно расстегнуть пуговицы на рубашке. Если не получится за пять секунд — нужно будет просто её содрать.       — И это тоже, — раз. Можно почувствовать у её горла губами вибрацию от голоса. — Хотя иногда, — два. Её тонкие и прохладные пальцы ложатся ему на руку, — мне кажется, что, — три. Она проводит ими вдоль его предплечья, отчего мышцы напрягаются и не позволяют пальцам слушаться, — ко мне относятся, как к предмету, — четыре. И Эрика замирает где-то в районе его шеи, зарываясь своими пальцами в волосы на затылке. У Уокера же дела с пуговицами идут плохо. — Это ведь не так, Брайс? — пять.       Кто знает, что она говорила за эти секунды. Он только поднимает на неё взгляд, полный пустого и тупого нетерпения от алкоголя. Так оно и работает — сносит крышу. Делает любое потаённое желание необходимым действием, потому что слабая связь нейронов не дает сознанию работать.       — Не так. Но лучше помолчи, — он ей это шепчет на ухо, все же сдирая рубашку и отдалённо слыша, как пуговицы звенят по полу. А Эрика улыбается, когда парень на неё смотрит, гладит его по голове очень обреченно и нежно, словно перед ней сейчас не живой человек, а труп любимого, с которым пришло время попрощаться.       Сказать: «Покойся с миром, Брайс Уокер, кем бы ты ни был на самом деле когда-то».

***

Весенний бал. Отличное время, чтобы сделать комплимент новой подруге и пригласить её на мероприятие, предварительно снабдив деньгами на новое платье. Брайс всегда чувствовал единственный плюс в обеспеченном положении своей семьи — можно без лишних размышлений покупать всё и всем. Потому что ему самому ничего практически не нужно. Из материального — только трава, да и та немного стоит, если брать у диллера напрямую. А вот Эмме нужно платье. Плюс этой самой Эммы был в том, что она никогда не смущалась говорить о своих желаниях и нуждах. В отличие от Джастина.       Пожалуй, Фоули был единственным человеком, чью жизнь хотелось сделать лучше. Без лицемерия и подпитки собственного эго, а просто. Потому что ему это нужно на самом деле, но гордость не позволяет сказать или помощь принять. Можно сбиться со счета, если отмечать в записной книге те праздники, которые Брайс старался выучить в средней школе, чтобы без лишних вопросов что-то Джастину покупать. Тот продержался где-то месяца три, после чего запретил себя поздравлять даже с днем рождения.       Это можно было уважать. Вернее, Уокер это правда уважал в нем. Было в такой манере что-то принципиальное и сильное, чего ему самому никогда не доставало. Ибо принцип семейства Уокеров номер один — никаких принципов. Печально было то, что нежелание друга принимать хоть какую-то помощь начинало грызть изнутри. Увы, Брайсу не завезли пособие о том, как быть хорошим товарищем или родственником — у них в семье любовь было принято мерить счетом в банке или толщиной пачки долларов на карманные расходы. Иное понять было сложно, но он честно старался, хотя компания Марка за этот год стала отнимать слишком много времени. И они с Фоули несколько отдалились, пусть и проводили время вместе. Но реже.       Что же сказать про Эрику Чарльз? Ей точно не были нужны подачки в виде шмоток или комплиментов из серии «как хорошо ты выглядишь».       На весеннем балу она выглядит так, будто это у неё выпускной класс и нужно оставить о себе самое яркое и невероятное впечатление. Уокеру сложно представить, что она намеревается сделать в следующем году. Ему чудится более открытый и изобретательный наряд, подчеркивающий талию и ягодицы чуть больше. Ей бы пошло — без всяких пошлых или развратных смыслов. Что вообще плохого в том, чтобы желать человеку лучше выглядеть? Ничего, верно. И так же не преступлением будет подойти к ней и сказать нечто вдохновляющее и приятное в такой чудесный вечер.       — Тебе очень идет. Интригующий наряд, — у Брайса в руках два стакана сидра, который ученики пронесли вместо каких-то гадких и бесполезных соков. Эрика принимает свой напиток благодарно и кивает головой на его фразу, вскользь оглядывая себя снова. — Кто-то вообще считает, что чем больше закрыто — тем привлекательнее. А не наоборот.       — А этот кто-то — Брайс Уокер? — любая фраза сейчас от неё походит на флирт. Это и есть флирт, раз девушка берет его под руку и ведет к части зала, где стоят трибуны, забитые одинокими и заблудшими душами. Для них лучше места и не найти. Довольно точное описание такой пары: одинокая и заблудший. Пусть своё предназначение они нашли по-разному. — Я тебе ждала, если честно. Не могла не проверить, купить ли Эмма платье под цвет твоих глаз.       — И каков твой вердикт? — дружба между мужчиной и женщиной, по его мнению, возможна. Просто так повелось, что секс этой самой дружбе никак не мешает. Это ведь просто… это ведь просто. Ничего не обязывает и приносит сторонам какие-никакие положительные эмоции. Так что ничего странного в том, чтобы обсуждать с Эрикой свою девушку, попутно окидывая зал оценочным взглядом. Хлоя Райс вот выглядит весьма привлекательно в голубом.       — Я думаю, она тебе в глаза не смотрит, — девушка сдержанно смеется, отпивая из стакана. Оба оставляют при себе продолжение шутки о том, что смотрит эта Эмма совсем в другое место. Хотя один хочет сказать это с горечью на языке. — Но я просто хотела предупредить, что перевожусь. Так, чтобы знал.       Новость, заставляющая чуть ли не подавиться своим сидром. Брайсу даже приходится пару раз кашлянуть, чтобы ничего не попало в легкие из-за его резкого вдоха. Это. Было. Неожиданно.       Только он получает все лавры капитана команды, как его будущая чирлидерша решает сбежать отсюда. Именно в год, когда он получит всё. Когда сможет ей дать столько благодаря своему влиянию.       — И куда? — в полусекундном споре выигрывает именно этот вопрос, ведь спрашивать о причинах не хочется. Как будто в глубине души что-то знает ответ или предполагает его. — В смысле, это как-то неожиданно. Я думал, что мы с тобой оторвемся в следующем году. Будет круто.       Парень думает, что все так или иначе разделяют его воодушевление и вдохновение для будущих свершений. Их ведь ждут все эти отличные вечеринки, которые теперь Уокер будет устраивать у себя, или тусовки в Клубе, где без Марка явно станет дышать легче и спокойнее. Он даже кладет руку ей на плечо, заглядывая Эрике в глаза и пытаясь понять, что же такое случилось в их идеальном мире.       — Тебе будет круто, Брайс, — опять в тот момент ему не слышатся печальные ноты в этом голосе. Опять это воспринимается словно напутствие на будущее и одобрение действовать дальше. — Я лично немного устала. От спорта, от школы, от всего. Думаю, попробую углубиться в учебу, чтобы поступить в хороший колледж, да, — девушка монотонно качает головой, намереваясь сказать что-то еще. Но все же молчит и просто на него смотрит. Печально и протяжно. К счастью ли, но он выкурил перед эти пару косяков, поэтому ощущает себя очень расслабленно и спокойно. Без раздражения или других сильных эмоций.       — Но мы ведь будем общаться дальше? У меня нет проблем, чтобы куда-то приехать или типа того, — в его мирке все любят Брайса Уокера. Точнее, любят все те, кто настойчиво не утверждают противоположного. Хотят те, кто, по заветам Марка, не пытается выцарапать глаза или разбить коленом яйца. Потому что только в таком мире он становится нужным и любимым, особенно своими родителями. И оно нерушимо, пока хоть кто-то не заявит противоположное.       — Слушай, я думаю, что не получится, — она врет, но пытается придать своему голосу сожаление. А ему хочется в это сожаление охотно верить, иначе придется впустить в голову ненужные и нежелательные мысли. — Я буду учиться в Сиэтле, да и вообще… Мне кажется, что ты за этот год уже всему научился, чему мог. Та еще замена Марку Перри растет.       Ирония. Ироничная ирония, которая есть и которой не может не быть. Эта фраза должна вызывать только улыбку и она её вызывает, когда Брайс допивает сидр и сжимает до боли стаканчик в руке, будто тот был скрытой правдой. Нет. Брайс живет в своем мире, за стенкой своего убеждения и в яме воображения, и они говорят ему, что все просто отлично. Люди вокруг улыбаются и веселятся, значит, этот мир не летит к черту.       — Ну удачи тебе в любом случае, — чтобы разговор не напрягал, приходится встать, а еще пожать плечами, дабы сделать собственную фразу еще более непосредственной. У него нет к ней претензий по поводу того, что она бросает его так; у неё к нему претензий просто быть не может. Она же так мила сейчас. И улыбчива. И учтива. Люди, которым плохо и больно, ведут себя совсем иначе, и Уокер просто отпускает эту ситуацию. В его взгляде медленно начинает затухать огонек интереса к девушке, ведь он уже получил от неё, что хотел. Никаких новых сторон она ему не откроет, да и у бара его давно ждет Эмма. — Может, еще увидимся.       — Пока, Брайс, — Эрика остается сидеть в этом богом забытом месте.       И никто её в тот вечер не видит больше. Не замечает, как она выходит, заводит свою машину, поправляет тушь едва дрожащими пальцами и уезжает отсюда. Этот никто, называющий себя Брайсом Уокером, спорит с Эммой о том, что та не выпьет полную флягу водки, которую протащил на вечер Марк, он же немного напивается в этот вечер, отвозя свою не менее пьяную девушку домой. К ней домой. Потому что сегодня было выкурено достаточно травы, чтобы не будить обезличенную похоть внутри.       Этого пока ему достаточно.