Сердце моё драконье

Кончится лето, а тело будет помнить До сантиметра, каждую клеточку твою… Кончится лето — знаю, ты исчезнешь. Проснёшься с кем-то и, её целуя, Вспомнишь, как я тебя люблю… (И. Дубцова)

— Эй, мой мускулистый Аполлон, а кстати, ты знаешь, как отличить смородину от вороньего глаза? Впрочем, этот яд совсем не опасен — не то, что яд Смертохвата, скажем… или — газ Брестиголова… и вообще — мы с Задиракой как-то нажрались этих ягод и всю ночь летали на драконах, хоть тогда ещё не приручили ни одного! Тогда ещё вовсю шла война! Ха-ха! Ты понял, о чём я? — Я-то понял — ты сейчас, главное, не насобирай мухоморов каких-нибудь… всё же, мы стол должны накрыть съедобный, и праздник лета бывает лишь раз в году, а? — Эрод, поморщившись, перехватил её руки, которыми Забияка, словно мечом, рубила высоченную траву на склоне, переходящем в лесок, который изобиловал ягодами и грибами. — Ладно, твой братец — ему и те сойдут, а вот остальные… — Ненавижу эту традицию — по очереди устраивать пирушки в конце лета, — пожаловалась Забияка, повиснув на руке Эрода. — Мало им всегда ягод и травяного чаю — так ведь ещё и баранов заколи, да сала повыкладывай! Ты знаешь, сколько жрёт Рыбьеног? У нас же хозяйство меньше, чем его желудок! — Ага, догадываюсь, — проронил Эрод, отводя глаза. — Слушай, я тут подумал… в общем, дело такое — как бы и сказать… — Да говори, как есть — какой я только чуши не слышала! Переварю всё! — заулыбалась Забияка. — Или — почти всё… кроме лопухов — я поняла, это от них у меня был понос весь прошлый год! Точно! Эрод снова тяжко вздохнул и едва успел произнести несколько слов, перед тем, как Забияка снова хотела открыть рот. — …нам надо расстаться… Она подавилась ягодами, которые успела насобирать в деревянную большую кружку. Ей показалось, что она падает с обрыва. Будто оборвался какой-то внутренний трос. И рядом нет никого, кто бы смог удержать её, поймать и сказать «всё будет хорошо». Раньше Забияка не анализировала всё то, что происходило между ними с Эродом. Просто жила и наслаждалась. А теперь вдруг поняла — на прошлом празднике ей явно стоило поменьше пить, или — что ещё лучше, — сразу травануться гребанными лопухами насмерть. Ей много раз делали больно — физически. И она даже привыкла к этому. То Задирака даст леща по-братски, то — ещё кто-то, включая Сморкалу, который тоже, как утверждал, был к ней неравнодушен какое-то время. А тут — Забияка лучше бы получила по лицу, чем просто услышала эти слова. От человека, который за последний год стал для неё… самым близким? Домой она вернулась поздно, наверное, потому, что шла обходными путями и успела изрядно поваляться в оврагах. Дверь с грохотом открылась, и Забияка ввалилась внутрь, сразу же видя свое отражение в висящем напротив входа большом отполированным до блеска казане. В котором они обычно тушили мясо. Несколько веток торчали из её спутанных волос. Лицо было перемазано соком от ягод, а глаза были на мокром месте. Видок что надо — одним словом. — Э-э-э… сестренка, нехило тебя размотало… волосьем, поди, все дороги подмела? — Не все… — Тебя только за смертью посылать, хотя… Задирака наклонил голову, осматривая её, и прыснул в кулак. — Что?! Хочешь сморозить ещё какую-нить глупую шутку? Валяй! — Не сейчас… — А чего это не сейчас?! — Я занят! — Задирака деловито закатал рукава и взялся за топор. Забияка только фыркнула. — Да ты сроду не мог зарубить ни одного барана! Оставь это мне! — Нет, не могу. Ты всё-таки… младшая сестра… женщина… и вообще — пусть-ка твой качок помогает! Он же теперь, вроде, член нашей… — Да, всё, что у него есть — это его член! — взорвалась Забияка. — Чтоб он у него отсох! К чертям!!! — Открытие, блин! Видел я его на реке — там и отсыхать-то нечему… — Задирака, почуяв неладное, оторвался от заточки топора. — А чего у вас стряслось? — Мы разбежались! Задирака замолчал, изучая её лицо, которое пылало от гнева. — Ну и?! Говори, что я — полная дура! Что на меня ни один нормальный сроду бы не клюнул, а только такие как этот… УРОД! Давай! Без этого ты просто загнешься! — Не, ну как бы… — А то я не знаю! Ты с самого начала был против наших отношений! Говори! Твоим поганым языком можно доски полировать! — А твоим… да знаешь, что?!!! — Говори!!! Задирака молчал, смотря на неё исподлобья. — Дай угадаю — словарный запас исчерпан, а? — Забияка сложила руки на груди. — Верно, Торстон? Задирака вздохнул как-то не так, как делал это обычно. В его глазах она уловила явную тревогу. Тревогу за себя. И что-то внутри у неё оборвалось. Второй раз за день. — Я скажу… всё и даже больше… но позже… когда ты будешь в порядке… — Я уже в порядке! Не заметно?! — А мухоморов притащила столько, словно ты собралась всю деревню перетравить, а не только Эрода. — Задирака с усмешкой кивнул на корзину. — Знаешь, давай я… поговорю с Иккингом, чтоб он дал нам отсрочку… — Не надо отсрочки — пусть этот придурок подавится сегодня на пиру и сваливает с Олуха! Он мне всю душу вывернул! — Ничего, сестрёнка — кончится лето, начнется работа на зиму, — и вот увидишь, всё у тебя заживет… — Душа и сердце — это тебе не шишка на лбу! — запротестовала Забияка. — Умник! — Ха! Шишка на лбу — это полбеды, а вот шишка на заднице… Забияке захотелось дать ему по морде, чтоб он перестал шутить. — Помнишь, как тогда — в детстве, когда ты меня уколола шипом Злобного Змеевика, которого убил наш отец? Она у меня до сих пор не рассосалась как следует… сидеть даже больно… — Я тебе ещё одну сейчас обеспечу! — Ладно-ладно, я лишь хотел сказать, что… Эрод не станет твоей шишкой на заднице — он был только в твоей голове! На лбу — в смысле! А значит, не всё так страшно, верно? — Я ничего не поняла, но… Задирака приблизился к ней и оставил на лбу, к которому прилипли сухие пожелтевшие листья, теплый поцелуй. А Забияка, всхлипнув, уткнулась носом ему в грудь. — …спасибо… — Да не за что, сестренка… — А хочешь — мне тоже оставь шишку на заднице, чтоб тебе не обидно было?