Сердце моё драконье

Это утро ударило его в голову не только потому, что он накануне сильно перепил и переутомился — оно шибануло его точно в темя, заставляя свалиться с кровати, потому, что он осознал: у них ничего не выйдет. И если раньше он тешил себя какими-то пустыми надеждами, уговаривал, будто ребенка, мол, всё наладится, главное — руки не опускать, то теперь окончательно удостоверился — всему конец. Ещё вечером, когда он только планировал пойти и хоть как-то уже поговорить с той, мысли о которой сводили уже с ума, к нему подошел Задирака и, пугающе-серьезно посмотрев в глаза, заявил: «Ты проиграл, Сморкала, и пора бы тебе смириться с этим», а после — предложил «поплакать в густую бороду». Он, естественно, отказался и со смешком удалился на пир в честь наконец-то состоявшейся свадьбы Иккинга и Астрид. Всё началось и… закончилось одновременно именно там, когда он, осмелев после первых трех кубков с ягодным вином, пригласил её на танец. На белый танец. И вот тогда, когда их тела были настолько близко друг к другу, насколько это возможно, он медленно поднял глаза… И будто умер. Умер, поняв, что именно они пытались ему сказать столько времени. Раньше они мило общались и — вопреки убеждениям, — находили немало общих тем: он пытался ухаживать, вроде, и в шутку, а, вроде, — совершенно серьезно; она — принимала цветы и другие знаки внимания, смущенно улыбалась, вроде, всегда говоря, что он ещё встретит ту самую единственную, а, вроде, и сожалея о том, что вообще произнесла эти слова. Да, многие викинги считали их сумасшедшими, а они, очевидно, пока был запал, доказывали обратное, но… Когда музыка стихла, и пары разошлись по своим местам, они оставались стоять, все ещё держа руки друг друга. Только уже не смотря в глаза — Сморкала опустил голову, ощущая бешено колотящееся сердце, не слыша ничего вокруг. Валка тоже отвела взгляд в сторону, и затем, сделав ещё несколько болезненно-тяжких вздохов, — он кожей ощущал, как она буквально заставляет себя держаться, не показывая истинных эмоций, — сказала одно лишь слово, которое разлилось внутри противной липкой слабостью и затем разнесло его мир на мелкие куски. И ему снова захотелось умереть. Но уже по-настоящему. А вместо этого он только кивнул, не дёрнув ни одним мускулом, и прошел к столу, где слил всё вино в свой огромный кубок и выпил его залпом. Что было дальше, он крайне плохо помнил, однако горечь на корне языка и слезящиеся от перцовой наливки, — которой он, разумеется, продолжил «отмечать» столь радостное событие, — глаза до сих пор не отпустили. Впервые ему было страшно выйти на улицу. Ведь он вышел бы не на остров Олух, а в пустоту. Не на остров, который они все потихоньку начали звать «домом». Не туда, где он всегда был победителем — всегда был Сморкалой, который может всё — а туда, где стал… никем. Этим утром он понял, что за бравадой и выпяченной грудью Торстона стоит, вероятно, такое же разбитое сердце — и ему впервые захотелось поговорить с ним. Без издевок, без пафоса и без лжи — поговорить о том, как хорошо иногда иметь густую бороду, в которую можно предложить поплакать другим, чтобы не разреветься самому. Это утро стало его прощанием с прежним Сморкалой и началом крепкой дружбы с Задиракой…