Сатана не играет в кости

***

Иногда, несмотря на твой выбор и намерения, судьба всё равно побеждает. Шонда Раймс.

Тишину спальни нарушает лишь размеренное сопение Хильды. Кажется, будто ничто не может её разбудить. Зельда просыпается со стоном на губах, слыша, как сдавленный, но довольно громкий звук вырывается из груди. Общая спальня с сестрой — это крайне неудобно, особенно — когда снятся не самые приличные сны с участием учительницы племянницы. Крайне раздражающей учительницы, ненависть к которой смешивается с желанием даже во сне. Сон кажется странным и слишком реалистичным. Словно Мэри Уордвелл заняла в её воспоминаниях место реального человека, с которым она спала, но уже почти не помнила. Часы показывают четыре часа утра, но попытка снова заснуть кажется слишком опасной. В мысли как наваждение навязчиво пробирается Мэри каждый раз, когда Зельда смеет закрыть глаза. Пару дней после их последней встречи Спеллман не могла избавиться от фантомного ощущения чужих рук на себе. Ей почти удалось выкинуть из головы Мэри, когда Сабрина натворила очередную глупость — попыталась обмануть смерть, — невольно напомнив, кто именно стоит за всеми безумными идеями, которые приходят в юную голову. И наваждение вновь захлестнуло Зельду, а желание раз и навсегда расправиться с Мэри доминировало над желанием обладать ею. Отсутствие сна и двойной эспрессо — то, что ей нужно. И очень хорошее отвлечение. Беременность леди Блэквуд, преподавание в сатанинском хоре и работа в морге отнимают почти всё свободное время Зельды, оставляя для нелепых фантазий лишь вечерние часы. Накануне Фаустус отвлекает её жадным, голодным поцелуем от одолевающих мыслей лишь на час. И поддаться временному забвению так приятно, отдать тело и разум во власть другого человека, ослабить контроль и подчиниться. Утро проходит как в тумане, вмиг пролетая и оставляя в воспоминаниях лишь фрагменты — пара чашек кофе, не желающая идти в академию Сабрина и несколько музыкальных занятий, смешивающихся в одно. Зельда проводит вечер в кабинете Констанции, вызвавшись два дня назад помочь Фаустусу разобраться с бумагами. К сожалению, бумажная работа не столь увлекательна, чтобы очистить разум. — Мисс Спеллман. — Блэквуд появляется громко, сопровождая шаги стуком трости по паркету. Он запирает дверь, а Зельда лишь приподнимает бровь. — Для разговора тет-а-тет. — И о чём же, отец Блэквуд? Зельда находит его присутствие крайне уместным, включая своё обаяние. Лёгкий наклон головы, тонкие пальцы, заправляющие выбившееся волосы за ухо, демонстрация беззащитной шеи. Игра в охотника и жертву ей слишком знакома, и она без проблем может заставить его поверить, что всё это его идея. Мужчины, который решает трахнуть повитуху беременной жены в её же кабинете, где каждая деталь напоминает Констанцию, а на столе — их общая фотография. У Спеллман нет проблем с моральной стороной вопроса. Она не считает его измены своей проблемой. В конце концов вряд ли она первая, с кем спал Блэквуд, находясь в браке. Зельда неохотно слушает о его жалких потребностях, вновь о том, как он отдалился от жены и как неправильно они повели себя прошлым вечером. Невольно её посещает вопрос, а не жалко ли ведёт себя она, пытаясь с помощью Фаустуса избавиться от навязчивых фантазий о другой женщине. Он обходит дубовый стол и упирается руками в подлокотники кресла, в котором сидит Спеллман и смотрит на него совершенно невинным взглядом. — Не кажется ли вам, что вы заслуживаете наказания, сестра Зельда? — Может быть, позже. Пока что я не согрешила, отец Блэквуд. Зельда притягивает его за воротник к себе и впивается жадным поцелуем. Фаустус больше не медлит, выжидая от неё лишь первого шага. Его руки быстро скользят по столь желанному телу, а затем он подхватывает Спеллман и сажает на стол. Она лишь шумно выдыхает от неожиданности, но тут же обвивает ноги вокруг его бёдер, притягивая ближе. В его движениях, в том, как руки касаются талии, а острые ногти впиваются в кожу даже через ткань платья, нет ни капли нежности — лишь животное желание и голод. Губы Фаустуса касаются шеи, царапая щетиной нежную кожу. Зельда морщится и открывает глаза. Наваждение это или она уже начинает сходить с ума, но в тёмном углу кабинета ей чудится знакомая фигура. После секунды колебания женщина выходит на свет, и Спеллман едва сдерживает смех. Нарастающее уже на протяжении пары недель желание возникает с ещё большей силой, а с уст срывается громкий стон, пока она смотрит в ярко-голубые глаза напротив. Фаустус вряд ли бы так распалился, если б знал, что причина такого возбуждения вовсе не он, а простая иллюзия, галлюцинация, посетившая уставший разум Зельды. Ей хочется уйти, прервать эту сладкую пытку и вновь поместить желания в самый потаённый уголок сознания, но возбуждение нарастает слишком быстро. Спеллман хотела отвлечься от своих невольных фантазий о Мэри, но те преследовали её. Мозг — великолепный обманщик: прикосновения Блэквуда более не ощущаются так грубо, губы кажутся мягче, а неуместные комментарии низким голосом полностью заглушаются. Спеллман тонет в голубых глазах, в которых видно возбуждение, нарастающее с каждым хриплым стоном Зельды. Она готова поклясться, что слышит, как её видение шумно выдыхает, едва сдерживая стон, когда Фаустус задирает платье Спеллман, оголяя бёдра и притягивая её ближе к краю стола. Он оглаживает руками грудь, а затем с силой кусает соски через ткань платья, вызывая тихое болезненное шипение. Блэквуд отодвигает в сторону трусики Зельды и входит в неё двумя пальцами, царапая длинными ногтями, которые будто созданы для перерезания глоток. Тянущее чувство внизу живота, захватывающее её желание, заглушают боль, которая, словно острая приправа, раскрывает весь вкус блюда. Зельда всё ещё смотрит за плечо Фаустуса и стонет, не отрывая взгляда от ледяных глаз. То, как её возбуждает фантазия о Мэри Уордвелл, начинает раздражать, и Спеллман тянется к брюкам Фаустуса, порывисто расстёгивая ремень и пуговицу и стягивая штаны вместе с бельём. Её трусики быстро спадают вниз, а на чулках остаются затяжки от острых ногтей, впивающихся в бёдра. Зельда закрывает глаза, отдаваясь Блэквуду, концентрируясь на его прикосновениях, на том, как он движется внутри, как её руки проникают под рубашку и в отчаянии цепляются за мускулистую спину. Когда фантазии о Мэри Уордвелл сменяются попытками выкинуть её из головы, кончить становится сложнее. Желание душит, а избавиться от ощущения Её рук на себе кажется непосильной задачей. Остатки контроля над разумом слабеют, и Зельда слишком явственно ощущает, как Мэри касается её лица, скользит руками по груди, задевая соски. Оргазм накрывает волной, срывая с губ громкий стон. Фаустус кончает следом, практически сразу отстраняясь от Зельды и падая в кресло напротив, которое ранее занимала его жена. Из груди Зельды вырывается смешок, на что Блэквуд приподнимает бровь. «Отличный результат, Спеллман. Прекрасно справилась с тем, чтобы выкинуть эту чёртову женщину из головы». Зельда неохотно сползает со стола, одёргивая подол платья, скрывая затяжки у основания чулок. Она поднимает своё белье и прячет в сумочку. Спеллман прислоняется к столу, обводя взглядом кабинет и с удовольствием замечая, что они остались лишь вдвоём. Она облегчённо выдыхает, радуясь маленькой победе, и выжидающе смотрит на Фаустуса, который, кажется, не собирается уходить. — Меня ждёт работа, отец Блэквуд. Вам ли не знать. — Ты всегда очень хорошо выстраивала дистанцию, Зельда.

____________________________

14 февраля 1997. Гриндейл, США. Весна ещё не успела окончательно прийти в Гриндейл, и утро выдалось морозным. Холод не мешает Зельде сидеть на веранде и курить, а ранний час — пить дорогой виски. Дым наполняет лёгкие, на пару мгновений расслабляя, и Зельда закрывает глаза, наслаждаясь. — Не рановато для выпивки? — Фаустус подходит бесшумно, заставляя Спеллман на мгновение вздрогнуть. — У меня родители три дня назад умерли. Наверное, я могу себе это позволить, — недовольно шипит в ответ Зельда. — Что ты тут делаешь? — Не переживай — я пришёл к Эдварду, а не позвать тебя на Луперкалии. Ты дала понять о своих намерениях, выпроваживая меня из спальни прошлой ночью. — Может быть, тебе удастся отговорить моего братца от этой идиотской идеи. — Спеллман массирует виски, безуспешно пытаясь убрать головную боль. — Кто вообще в здравом уме решит, что способен сохранить пост первосвященника, женившись на смертной? — Видимо, твой брат, ведь он не выглядит сумасшедшим. — Эй, Зельда. — Входная дверь распахивается, и на пороге появляется Дайана, на что Блэквуд ухмыляется и едва сдерживает смешок. — Оу. Здравствуй, Фаустус. — Эдвард? — Он в своём кабинете, проходи. — Она немного неловко отступает от двери, пока так и не привыкнув к колдунам и опасаясь всех, кроме семейства Спеллманов. — Это не его кабинет. — Зельда делает очередной глоток виски, согревающий горло. Гнев кипит внутри, и контролировать порывы становится слишком тяжело. — Это кабинет нашего отца. Интересно, это он посмел так скоро назвать его своим или ты? — Пожалуй, я вас оставлю. Фаустус заходит в дом и закрывает за собой дверь, отрезая Дайане путь к отступлению. Она переводит взгляд на Зельду, отношения с которой всегда были натянутыми. В её взгляде читается лишь сожаление и понимание. Ни капли злости на то, что с ней несправедливы. — Прости меня. — Дайана подходит ближе и переминается с ноги на ногу. Спеллман избегает её взора. — Мне не стоило говорить этого. Я ведь знаю, как это тяжело. Я потеряла родителей несколько лет назад и понимаю тебя. — Мне жаль, — выдавливает Зельда. Несмотря на то, что голос всё ещё выражает неприязнь к этой женщине, во взгляде отражается сочувствие. — Действительно жаль. — Эдвард воспринимает это не так, как ты. И Хильда. — Дайана присаживается на пол рядом с Зельдой, подгибая под себя ноги, и инстинктивно кладёт руку на её. — Ты всегда делаешь вид, что ты Снежная королева, которую сложно задеть. Может, колдуны и неспособны это понять, но я вижу правду. Я вижу, как тебе больно. И какая ты сильная. — Тепло распространяется от её рук к Зельде, будто забирая всё плохое, что случилось за последние несколько дней. — Ты не могла бы быть более раздражающей, чтобы мне было проще тебя ненавидеть? — Спеллман подаётся вперёд и шуточно щурится, выражая негодование. Дайана искренне улыбается и осторожно касается кончиками пальцев лица Зельды, кладёт руку на щёку и медленно поглаживает. — Я плохо знала твоего отца, но ты так сильно на него похожа. Не только внешне. — Она видит, как в уголках глаз появляются едва сдерживаемые слёзы. — Он кажется очень жёстким, холодным и слишком самоуверенным, но его нужно узнать, чтобы понять, какой он искренний, сочувствующий и сильный. Он был хорошим человеком. И ты… ты прекрасна. Наряду с небольшой манией контроля Зельда всегда отличалась импульсивностью. Она подаётся вперёд — слишком быстро, чтобы понять реакцию на свои действия. Её губы осторожно касаются губ Дайаны, задерживаясь и растворяясь в медленном поцелуе. Прикосновение мягкое и тёплое, как лучи весеннего солнца, — согревающее, но не обжигающее. Стоящие в глазах слёзы скатываются по щекам, попадают на губы и ощущаются солёностью на языке. Дайана не удивляется, не отталкивает — лишь позволяет себя целовать. И в момент, когда она отвечает на поцелуй, Зельда отстраняется и замирает в паре сантиметров от неё. — Прости меня. Это было… Я просто потеряла контроль, — бормочет Спеллман, позволяя непривычному чувству вины поглотить её. Она запинается, а шёпот едва можно разобрать. — Прости… — Зельда, всё в порядке. Я понимаю. — Дайана вытирает следы от слёз и вновь смотрит в светлые глаза. Зелёные. Не такие, как у Эдварда. — Всё в полном порядке. В этом нет ничего страшного. Ты просто расстроена. Дайана становится на колени и обнимает Зельду, притягивая ближе к себе. Она гладит её по волосам и спине, успокаивая, и продолжает время от времени повторять, что всё в порядке. Спеллман утыкается лицом в плечо, которое быстро становится мокрым от слёз. Она плачет впервые после того, как узнала о смерти родителей, и чувствует себя защищённой.

_________________________

После смерти душа более не содержится в теле, но традиции и странные привязанности заставляют людей ходить на кладбища, чтобы говорить с мёртвыми. Обычные гранитные плиты. Но именно они позволяют Зельде чувствовать семью более явственно. Высокий дуб и четыре могилы. Две из них пустые — но оттого не менее реальные. Спеллманы похоронены на небольшой поляне в гриндейльском лесу, в значительном отдалении от общего кладбища. Через несколько лет, когда Зельда пережила смерть родителей, Хильда шутила, что Зельда предложила эту поляну для того, чтобы она могла не стесняться проявлять эмоции, ведь за ней не будет наблюдать родня из окон дома. Спеллман садится на траву, подгибая под себя ноги, и странное чувство умиротворения наполняет её. Должен ли живой человек считать смерть умиротворяющей, а не пугающей? Она почувствовала это впервые через год после смерти Эдварда и Дайаны. Когда маленькая светловолосая девочка, которую они с Хильдой взялись воспитывать, затмила приносимой радостью щемящую боль в груди. Зельда почувствовала вину за то, что ощущает счастье, смотря в карие глаза Сабрины, наблюдая, как она наряжается в привидение на Хэллоуин и идёт собирать конфеты, а вечером празднует день рождения, задувая свечи на торте. Желание вернуть ту боль, которую она испытывала весь год и не могла преодолеть, казалось правильным. Казалось, что иначе быть просто не должно, что это делает её плохим человеком. Но вина вмиг отпустила, когда она пришла на могилу брата. Она чувствовала лишь спокойствие и умиротворение, несмотря на то что пара предательских слёз скатилась по щекам. Несмотря на спокойствие, которое она ощущала рядом с семьёй, слёзы всегда стояли в глазах. Боль от смерти родителей осталась лишь слабым сожалением об утраченном времени, которое она провела в отдалении, но Эдвард и Дайана… Любовь к ним всегда сочеталась с гневом. Она злилась на каждого из них при жизни за глупые поступки, а после — и на то, что покинули её так рано. Невестка, которая сумела стать частью такой сложной семьи, и младший брат, который должен был пережить её. Хруст ветки позади заставляет Зельду обернуться. Уже стемнело и силуэт лишь едва различим. — Кто здесь? — Спеллман встаёт и хмурится, пытаясь разглядеть лицо человека. — Я не хотела вас беспокоить. — Женщина подходит ближе, но всё ещё недостаточно, чтобы можно было увидеть её лицо, однако Зельда может безошибочно определить, кому принадлежит голос. — Я просто гуляла по лесу и понятия не имела, что здесь есть такие уединённые места. — И часто вы гуляете по ночам? Зельда хмурится, вспоминая обстоятельства их, как ей казалось, последней встречи. Ни одна из них не была настроена на мирные разговоры — Зельда дала Мэри пощёчину, а та в ответ оставила на запястье болезненный синяк, который Зельде пришлось залечивать травами, чтобы не задавали ненужных вопросов. Так или иначе, она не верила, что мисс Уордвелл может сожалеть о чём-то, что касается Зельды. Казалось, девиз их отношений гласил: «Никакой пощады, главное — не раскрыть себя Сабрине». — Мисс Спеллман, мне действительно жаль, что я вас побеспокоила. Мне лучше уйти. — Всё нормально. — Зельда удивляется своим словам. Почему-то оставаться одной не хочется ещё сильнее, чем провести несколько минут с Мэри. Она всегда с удивлением вспоминала, что Мэри знала её брата, была влюблена в него. Возможно, Зельда настолько не верила этой истории, что просто забывала этот факт. — Я иногда прихожу поговорить со своей семьёй. Тут нет тела Эдварда и Дайаны, но я всё равно прихожу поговорить с ними, с отцом. Это так глупо. — Это вовсе не глупо, Зельда. — Мэри наконец выходит из тени деревьев, и её лицо освещает луна. — Такова человеческая натура, и мы в какой-то степени тоже люди. Нам это тоже свойственно. Для меня не очень характерно скучать по людям, но я могу это понять. Зельда отворачивается к могильным плитам и слышит, как Мэри подходит ближе, становясь рядом. Она чувствует на себе её взгляд — тяжёлый и серьёзный. — Мне кажется, я схожу с ума. Медленно. С момента их смерти. Сперва были родители, потом это… — Вы не выглядите сумасшедшей. Я больше похожа на чокнутую, хотя не считаю себя такой. Зельда улыбается в ответ и поворачивается к Мэри, замечая, что она избегает её взора, внимательно рассматривая гранитные плиты. — Людям отвечают мёртвые, когда они с ними разговаривают? — она хмурится, наконец ловя взгляд Мэри на себе, пытаясь понять эмоции, которые отражаются в её глазах. — Нет, пока что я не слышу их голоса наяву, но всё чаще они являются во снах. Эдвард или Дайана. Иногда отец. И это не выглядит как проекция моего сознания, хотя я знаю, что это так. Они слишком вхарактерные в незнакомых обстоятельствах, и каждый раз я будто вновь переживаю ту боль потери, когда просыпаюсь. — Может, просто из вас вышел бы хороший писатель, раз ваш ум так живо воссоздаёт личности других людей? Я не думаю, что эти сны каким-то образом влияют на ваше здравомыслие, — Мэри пытается отшутиться, но Спеллман хмурится, становясь ещё серьёзнее. Она устало выдыхает — последующие слова даются нелегко. — Я теряла людей. Постоянно. Так у всех происходит. И ты страдаешь, пока не понимаешь, что твоя жизнь значительно длиннее их и точно не прервётся так легко. И со временем ты привыкаешь к этому и уже не привязываешься к людям, которые так же быстро уходят, как и появляются. И кажется, что более тебе не смогут причинить боль, но затем, спустя сотню лет, а может и больше, появляется кто-то новый, кто-то, кому плевать, что ты пообещала себе больше не любить. И ты любишь, а потом теряешь и этого человека тоже и ощущаешь жгучую боль в сердце, которая никогда не проходит полностью, но именно в этот момент ты понимаешь, что всё ещё жив. Такова человеческая природа. Мы понимаем, что живы, лишь задыхаясь от боли. Кажется, Спеллман даже перестала дышать. Слова Мэри, боль, которую та испытала, откликаются в каждой клеточке тела. Она приближается и инстинктивно тянется к руке Уордвелл и сжимает её тёплые пальцы своими. На мгновение в голубых глазах проскальзывает страх, когда лицо Зельды оказывается так близко к её. — Вы об Эдварде? — решается спросить Спеллман и видит искреннее недоумение в глазах Мэри — буквально на пару мгновений — а затем вновь его затмевает боль и тоска. — Нет, это произошло раньше, чем я узнала Эдварда Спеллмана. Это не идёт в сравнение с тем, что я испытывала после. Или же до. Особенные люди всегда застревают глубоко в сознании, даже если ты этого не хочешь. Жутко навязчиво возникают тут и там. И не избавиться. Дыхание Зельды перехватывает, а пальцы в её ладони кажутся невероятно горячими. Ей кажется, что Мэри каким-то образом читает её мысли, но эмоции на лице настоящие. Зельда делает усилие и наконец впускает в лёгкие воздух, который, наоборот, действует удушающе. — Вам это слишком знакомо, не правда ли? Наверное, мы с вами не такие уж и разные. Взгляд Мэри невольно скользит к губам Спеллман, задерживаясь на них слишком долго, дыхание учащается слишком заметно, а зрачки расширяются, и это никак не связано с окружающей их тьмой. Недавние воспоминания вспыхивают слишком ярко, а неутолённый голод даёт о себе знать болезненным чувством внизу живота. Зельда впервые за долгое время чувствует себя жертвой. Хищный взгляд Мэри значительно опаснее, чем у Фаустуса. Будь это вновь игра её воображения, она бы не преминула поддаться вожделению, но в груди зарождается страх — не только перед Уордвелл, но и своими желаниями. Спеллман подаётся вперёд, замирая в считанных сантиметрах от Мэри, чувствуя её частое дыхание на губах. Ядовитый запах парфюма будто проникает в сознание, будоража смутные давние воспоминания. Мэри будто чувствует её страх, и на губах появляется усмешка, которая тут же исчезает, когда Зельда осторожно касается её губ своими.

***