Everyone needs AU

      Маринетт Дюпен-Чен со всех ног спешила к кабинету артефактологии, куда ей было велено явиться сразу после ужина. Повод был далеко не радостный, однако девушка всеми силами старалась сохранить оптимистичный настрой. Может, профессор не накажет ее слишком строго?       Дойдя до нужной двери, она замерла и принялась спешно поправлять на себе небесно-голубую форму. Наверно, все же стоило пожертвовать временем, отведенным для ужина, подняться в свою комнату и привести себя в порядок. Но объявись она сейчас при полном параде, ее могли вышвырнуть за дверь, да еще и не допустили бы до занятий. А лишиться часов артефактологии ей хотелось еще меньше, чем быть наказанной.       Поправив напоследок прическу — убранные алыми лентами два низких хвостика, —Маринетт нацепила самую невинную улыбку и постучалась. Услышав в ответ приглушенное: «Войдите», — она робко скользнула внутрь и, плотно прикрыв дверь, направилась в глубь кабинета.       Преподаватель стоял спиной к входу, но и этого вида было достаточно, чтобы захватить дух. Возможно, будь на Агресте привычная мантия — из дорогого шелка, нежно-сиреневая с серебряной вышивкой, — эффект получился бы не столь ошеломительным. Маринетт замерла в нескольких шагах от профессора, нервно закусила губу и скользнула взглядом от коротко стриженной светлой, почти белоснежной, макушки вниз по широким плечам к весьма узким…       — Добрый вечер, мадемуазель Дюпен-Чен, — неожиданно заговорил артефактолог, и от испуга ученица чуть не подпрыгнула на месте.       — Д-добрый в-вечер, профессор Агрест, — кое-как выдавила из себя Маринетт, всеми силами прогоняя прочь довольно далекие от приличий мысли.       Профессор обернулся и вперил в девушку внимательный взгляд. Дюпен-Чен судорожно сглотнула и сделала книксен: такова была обязательная форма приветствия для девочек в Академии.       — Полагаю, вы в курсе, зачем я вызвал вас в мой кабинет? — довольно строго начал он, прислонившись к столу спиной и скрестив руки на груди.       Маринетт лишь утвердительно кивнула, не в силах произнести ни слова.       — В таком случае, мадемуазель, потрудитесь объясниться, — настойчиво попросил преподаватель.       — Но… профессор… я не сделала ничего плохого, — робко подала голос девушка, нервно затеребив полы небесно-голубого пиджака.       — Об этом и речь. Почему вы позволяете себе витать в облаках на моих уроках?       — Ну, я… не… понимаете…       — Нет, не понимаю! — повысил голос Агрест. — Не понимаю, мадемуазель, поэтому хочу услышать объяснение от вас!       — Я… — пролепетала Маринетт, но вновь стушевалась и потупилась.       — Вы же талантливая девушка, — продолжал сокрушаться профессор, — сама мадам Максим очень лестно отзывалась о ваших способностях! Что с вами случилось?       — Просто кто-то слишком красивый, — ни с того ни с сего выпалила студентка, а когда поняла, какую сказала глупость, мгновенно прикрыла рот ладошками и залилась краской.       — Простите, что? — недоуменно переспросил мужчина, постепенно утрачивая невозмутимый вид.       — Ну… я… знаете… — замялась Маринетт, понимая, что назад пути нет. — Как бы сказать… Я очень-очень сильно люблю артефактологию… Но вы… вы мне нравитесь чуточку больше… чем предмет…       Дюпен-Чен понимала, что несет откровенную чушь, но слова сами слетали с губ. Она подняла робкий взгляд на преподавателя и несказанно удивилась. Всего несколько мгновений лицо Агреста выдавало глубочайший шок, однако он быстро взял себя в руки. И уже в следующую секунду снял очки, прикрыл ладонью лицо и пробормотал нечто вроде «Ну вот, опять!».        Маринетт немного могла его понять. Габриэль Агрест — профессор артефактологии, лауреат нескольких международных премий в области трансфигурации и просто красивый мужчина — был предметом воздыхания многих учениц академии «Шармбатон». Эффектная внешность, глубокий вкрадчивый голос, еще довольно-таки молодой возраст и отсутствие обручального кольца на безымянном пальце действовали на девушек гипнотически. Даже наличие взрослого сына не мешало женской половине Академии строить завоевательные планы. Какие только уловки не изобретались ими, чтобы привлечь внимание красивого преподавателя, но ко всем своим воздыхательницам он оставался подчеркнуто равнодушным.       Маринетт не избежала участи товарок, однако ее чувство развивалось несколько по-другому. На первых годах обучения она неровно дышала к Адриану — сыну Габриэля, затем, на четвертом курсе, разочаровавшись в парне, до безумия влюбилась в артефактологию как предмет и только на шестом смогла разглядеть в холодно-невозмутимом преподавателе мужчину и отчаянно влюбиться. К слову, она старалась не наступать на те же грабли, что и другие девушки, решив, что великолепное знание предмета сослужит лучшую службу, нежели пачка изрисованных сердечками и надушенных Амортенцией писем…       Мысли Маринетт были прерваны глубоким вздохом.       — И почему я не удивляюсь? — сказал Агрест, потирая глаза, а затем возвращая очки на законное место.       Многие считали, что у профессора было плохое зрение, но ошибались. Сам он однажды обмолвился, что выглядит в очках гораздо солиднее, но некоторые ученики поговаривали, что стильный аксессуар в роговой оправе — не что иное, как мощнейший артефакт. А спектр его действий — по тем же слухам — варьировался от аналога вредноскопа до способности изменять внешность носителя по принципу метаморфа.       — За все пятнадцать лет моей преподавательской деятельности вы тысячная ученица, от которой я слышу, что нравлюсь ей. Если не считать двух десятков парней.       Услышав о столь огромном количестве, Дюпен-Чен обиделась. Получается, она зря старалась, не спала ночами, заучивая предмет и упражняясь в заклинаниях и чарах до потери пульса. Выходит, она не выделяется из плеяды обожательниц никакими достоинствами. Разве что круглым порядковым номером.       — Весьма длинная очередь, — не сдержавшись, буркнула она, не задумавшись, что выражение недовольства может принести еще большие беды.       — Весьма глупая и бессмысленная, — ответил Агрест. — И я был бы очень рад, если бы вы отделились от общей толпы и начали наконец думать головой.       — По-вашему, я дура?! — еще больше оскорбилась Маринетт. — Я четвертая по успеваемости в нашем потоке! Мне даже предлагали заочно сдать экзамены по трансфигурации и чарам! Да я…       — Успокойтесь, — прервал профессор, выставив ладонь в останавливающем жесте, и Дюпен-Чен неожиданно для себя повиновалась. — Я вовсе не ваши умственные способности имел в виду.       — Тогда что же? — с нажимом спросила девушка, сложив руки на груди по примеру собеседника.       — Я ни в коем случае не подвергаю сомнениям ваши академические успехи. Я удивляюсь, почему образованная и начитанная особа ведет себя, как героиня бульварного романа. Подумать только, а я еще ставил вас в пример, говорил, что вы, в силу ума, не способны поддаваться деструктивным началам.       — Значит, по-вашему, любить — это высшая степень глупости?       — Высшая степень глупости, мадемуазель, это влюбиться в преподавателя на двадцать лет старше себя, который априори не сможет ответить взаимностью.       В комнате воцарилась тишина. Маринетт была достаточно смышленой, чтобы понять — ей только что отказали, а дальнейшая дискуссия не даст результата. Но у нее оставался последний вопрос…       — И все же, почему нет? — поинтересовалась Дюпен-Чен максимально непринужденно.       Однако мужчина продолжал молчать, сверля ее суровым взглядом.       — Я уйду только тогда, когда получу ответ, — сразу пошла ва-банк девушка. — Вот только не надо сводить все препятствия к тому, что в Академии запрещены романтические отношения между учителями и студентами.       — Разве кодекса Академии недостаточно? — наконец заговорил он.       — Я говорю о вашей обычной жизни. Вы не заперты в замке двадцать четыре часа в сутки, а свободно можете перемещаться в Париж и обратно. Да я в жизни не поверю, что женщины обходят вас за километр!       — Вы ходите по очень тонкому льду, мадемуазель Дюпен-Чен.       Судя по интонации, профессор крайне раздражился из-за того, что одна из подопечных позволяла себе вот так бесцеремонно влезать в его личную жизнь, но Маринетт уже не могла остановиться.       — Да, все мы в курсе, что ваша жена умерла десять лет назад от драконьей оспы, но неужели…       — Довольно! — тихо, но вкрадчиво потребовал Агрест, и девушка тут же прикусила язык.       Несколько мгновений царило молчании, а затем мужчина вдруг подобрался и направился прямиком к Дюпен-Чен. «Ой, что будет!» — мелькнуло в голове, да только поздно было просить прощения. У Маринетт были свои недостатки, и главным из них являлось неумение вовремя останавливаться.       — Вы же понимаете, что одной фразы о моей жене достаточно, чтобы вышвырнуть вас из класса артефактологии без единой возможности восстановиться? — спросил он, замирая на расстоянии вытянутой руки.       — Я просто хочу знать, почему, — тихо пролепетала Маринетт, понимая, что терять уже нечего. — Почему чувство, которое должно быть в радость, не приносит ничего, кроме боли и страданий? И почему вы так лелеете свою любовь, прекрасно понимая, что это неправильно?       Она рискнула посмотреть профессору в глаза и в который раз за вечер оказалась шокирована. Впервые в жизни на лице Агреста была такая тяжёлая смесь боли и отчаянья.       — Вот когда влюбитесь по-настоящему, тогда и узнаете, — так же тихо ответил профессор и прикрыл глаза, будто пытаясь… сдержать слезы?        Дюпен-Чен ощутила болезненный укол в сердце. Молодец, Маринетт, умница! Просто блеск! Мало того что ты влезла куда не просят, так еще и расстроила дорогого тебе человека, а то и вовсе смертельно обидела. Она нервно прикусила щеку изнутри, чтобы не заплакать и потупилась. Вот теперь точно конец…       — Полагаю, я ответил на ваш вопрос? — подал голос профессор, в очередной раз заставляя девушку вздрогнуть.       — Вполне, — ответила Маринетт, собирая остатки храбрости и поднимая взгляд. Папа учил ее всегда смотреть трудностям в глаза и стойко переносить невзгоды, а сейчас была именно такая минута.       Агрест как-то странно посмотрел, а потом развернулся и прошествовал обратно к своему столу.       — Предлагаю поступить следующим образом, — артефактолог уселся в преподавательское кресло и взял в руки палочку. — Я забуду все, что вы мне наговорили за последние полчаса, а вы впредь будете вести себя на моих уроках более ответственно.       Легким небрежным взмахом он призвал к себе гору свитков — очевидно, с домашними работами старшекурсников, но Маринетт не обратила внимания на столь изящное применение невербальных чар. В этот миг, будь она менее воспитанна, то непременно бы вытаращилась на преподавателя с широко раскрытым ртом.       — Но я ведь… Вы же… Недопуск… — залепетала девушка, путаясь в словах и мыслях, не зная, какую озвучить первой.       Профессор одарил посетительницу усталым взглядом, тяжело вздохнул и неопределенно махнул рукой.       — Ступайте к себе и будьте любезны подготовиться к завтрашнему уроку. И я настоятельно вас прошу, чтобы ваши оплошности больше не повторялись. Имейте в виду, на экзамене я не сделаю вам поблажек только потому, что вы неосторожно влюбились в меня.        Мужчина старался говорить спокойно, хотя голос немного дрожал, неожиданно придавая печальному образу еще большее очарование. Однако тонкости состояния Агреста прошли мимо Маринетт, обрадовавшейся, что встреча завершилась благополучно.       — Конечно, профессор! Я все сделаю, профессор! — затараторила она. — Всего доброго, профессор!       Мужчина, не глядя в сторону Дюпен-Чен, кивнул, та торопливо присела в книксене и, круто развернувшись на каблуках, выбежала из кабинета…       По пути в свою комнату Маринетт лихорадочно обдумывала произошедшее. Конечно, она несколько перегнула палку, но зато увидела артефактолога таким, каким одноклассницы могли его только воображать. Обычно он не церемонился с распоясавшимися девушками и быстро ставил их на место, а тут… мало того что стерпел вторжение в свое личное пространство, так еще и выговор не назначил! Может, положение не так уж плохо, и профессор относится к ней чуточку теплее, чем к остальным подопечным?..       К концу пути Дюпен-Чен окончательно для себя решила: пусть она тысячная, кто признался Габриэлю Агресту в симпатии, не страшно. Когда-нибудь она обязательно станет покорительницей его сердца.