Ikigai

      Акутагава весь такой тонкий-тонкий, как кукла фарфоровая, а оттого к нему порой притрагиваться страшно. Акутагава холодный, точно лед, а его, как водится, очень легко разбить. Накахара слишком-слишком-слишком сильный, чтоб его касаться, а потому руки одергивает, опуская взгляд и губу прикусывая, чтобы опомниться, очнуться и лишнего не натворить, а после невпопад спрашивает, как у Рюноске дела.       У Акутагавы руки тонкие-тонкие, чем-то на женские смахивающие, пусть и чуть мозолистые от бесконечной череды заданий-тренировок-миссий. У него запястья, наверное, как ползапястья Чуи, и тот их мысленно сравнивает, не в силах притронуться или спросить. Глазомер не помогает, а метр, где-то в столе валяющийся, доставать неловко — глупость же!       У Акутагавы кожа такая белая и тонкая, что порой синеватой кажется, будто бы у покойника. Он носит белое и черное, будто смешивая противоположности, а оттого руки его часто в кружевных манжетах путаются-прячутся, словно их и нет, и так явно выделяются у карманов черного плаща, как бельмо на глазу.       Акутагава стоит перед ним, такой спокойный и стойкий, как и всегда, и об прошедшей миссии докладывает, срывая слова с губ уверенно и безразлично, а Чуя смотрит на его руки, словно завороженный, пока они порхают-пляшут, жестикулируя о чем-то медленно и плавно, точно танец танцуя, и сглатывает вязкую-вязкую слюну, периодически ворот рубашки поправляя.       — Накахара-сан, вы слушаете меня?       — А? Д-да, конечно. Достаточно, можешь идти.       Руки у Акутагавы на две спички похожи, ей-богу, а кости кистей так явно выпирают, будто на них на сухую кожу натянули. Он любит изящно разминать их после схваток или просто сжимать в кулак, поочередно пальцы загибая — каждый раз, когда Накахара себя на рассматривании подобного ловит, дыхание спирает и мысли из головы уносятся быстро-быстро, и он будто и слова не в состоянии сказать.       Чуя представляет как целует эти руки, вбирая в рот фаланги пальцев и посасывая их нежно-нежно.       Чуя представляет как губами изучает каждую косточку вдоль и поперек, целует кончики пальцев и поглаживает ногти, порой зубами царапая.       Чуя представляет как танцует языком по ладони, каждую царапину и линию очерчивая, а после переходит к запястью и венам, таким выпирающим, различимым и красивым-красивым-красивым.       Чуя представляет как прокусывает кончики пальцев до крови, а после раны зализывает, как единственно преданная собака.       Перед глазами плывет один-единственный образ, такой тонкий и безразличный, едва ли не мертвый. Накахара даже дверь закрывать не удосуживается, а уже указательный палец в рот тащит, чуть прикусывая и посасывая, после с силой сжимая на нем зубы и смакуя собственную кровь и представляя на ее месте чужую, как и чужие пальцы. От этого чувства непонятного возбуждения, бурлящего внутри, будто в котле, так плохо, что даже хорошо, а разрядка накатывает невозможно быстро — он даже коснуться себя ниже не успевает.       Чуе от себя ни капли не противно.       Чуя видит перед глазами руки Акутагавы, в самых грязных мечтах его тело обхватывающие, и губу прикусывает, чтобы судорожный от сбитого дыхания выдох хоть как-то подавить.       Руки Акутагавы — настоящее искусство.       Лишь они, точно обсессия, находят отклик в сердце Накахары.