Лошади Росскетила

С приходом лета жизнь изменилась. Ривай вернул себе человеческий духовный облик. Болото смутных и чуждых ему желаний иссохло, он вышел из всей этой истории почти таким же, каким зашел, только грязным, уставшим, однажды потерявшим надежду выбраться. Как следует не осознавшим свое спасение. Довольно странно было понимать, что когда-то он смотрел на жеребцов, опускал взгляд на их выпущенный из крайней плоти член и сходил с ума от страсти. Теперь все это вызывало в нем лишь безразличие. Просто ничего. Как это вообще можно было считать сексуальным? Ривай не знал; он попытался прикинуть, но не испытал и доли завораживающей силы, с которой Ввяз втягивал его в покрытие. Наверное, никто не знал здесь, кроме Рохуса, да и тот за давностью времен вряд ли бы сказал точно. Конюшня перестала быть его втором домом — не в последнюю очередь благодаря месту гибели Рохуса. Исчезла привычка заходить к своим лошадям, чтобы поухаживать за ними — еще до приключившейся с ним напасти он любил в одиночестве расчесывать гриву Розы или баловать ее лакомствами. Ему казалось тогда, что с животными все намного проще и естественней, но после всего пережитого отчетливо видел, что у них своя жизнь, а у людей — своя. Лошади Росскетила с ним никак не разговаривали, только Роза вскоре после Ритуала уставилась на его живот и мордой толкнулась ему под руку. «Твой жеребенок рассосался. Мне жаль», — прокомментировала она своим бесстрастным голосом, и больше эту тему никто и никогда не поднимал в жизни Ривая. Посвященные его приветствовали на своих собраниях и относились теплее, чем раньше. Признаться честно, Ривай поначалу стеснялся смотреть им в глаза, но вскоре обвыкся — косые взгляды на него никто не бросал, можно было поднять голову смело. Конрад никого не огласил своим воспитанником, и продолжил службу. Карим в середине августа уехал на соревнование и вернулся недовольный своим честно заработанным вторым местом. А Ири... что ж, Ири продолжала быть прекрасной и исполнительной девушкой, солдаткой, какой она всегда и была, даже в тот день Ритуала. Со старыми друзьями он выучился искренне говорить по своей инициативе дальше обычных «привет» и даже рассказывать о себе. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Майк удивлялся переменам, а Ханджи, кажется, вовсе их не заметила. Еще бы, столько болтать об этих экспериментах, она вообще что-нибудь кроме них замечает?.. Эрвин находил это замечательным, ему нравились изменения в друге, пусть и окрашенные в тона скорби. Риваю не нравилось, что из-за вылазок все забыли про Рохуса. Как-то до боли убого складывался траур — семья его даже не запросила назад личные вещи, на похороны из них никто не явился. В сезон друзьям из посвященных было не до того, Конрад вообще сделал вид, что забыл, а знакомым по большому счету было все равно. Все молчали. Ривай не был уверен, что встретит сочувствие среди людей и просто разговаривал с Козлом во время одиночных прогулок, а тот все слушал и слушал, молчал и молчал — но Ривай не ожидал диалога. Он писал в тетрадь об ушедшей жизни с Рохусом: заметки, шутки, воспоминания — чтобы выговориться, чтобы хоть как-то, но прогоревать. Закончив изливать душу, он хотел сжечь рассказ, но рука не поднялась. Когда Роза родила, жеребенка он назвал Ушком — как петельку в узле на бантик. Отчего-то ему напомнил этот резвый жеребчик тот их глупый разговор... Сезон пережили все. Но в восемьсот пятидесятом весь разведсостав, включая лошадей Росскетила, погиб, защищая последнюю внешнюю стену Марию. Росскетил больше никогда не появлялся — вероятно, исчез. Выжили Ривай, Ханджи и Конрад — последний за год до открытия внешнего мира ушел на пенсию к себе на родину, в деревню подле Шины. Он заявил, что не справляется со своими обязанностями из-за накопившейся за годы усталости, и назначил преемником Пола. На письмо об уничтожении дела всей его жизни он промолчал, только прислал через полгода «Лошадей Росскетила» с чернильной точкой на пустой странице с заметками; других слов у него не было. Ривай мог только надеяться, что тот оставил в покое культ и зажил своей жизнью, но иллюзий не питал. На предложение вернуться и помочь встающему на ноги Разведкорпусу он не откликнулся — на этом их переписка закончилась. В тот роковой день жизнь Пола оборвалась вместе с жизнью Ири, Карима, того же Эрвина, всех. Майка умертвили гиганты незадолго до возвращения Шиганшины. Ханджи стала командором, Ривай остался тем, кем был. Насколько это возможно, разумеется. Когда страсти улеглись, и Ривай стал стар, то он довольно часто возвращался к этой истории и порой сомневался, не выдумал ли он себе ее. Но потом листал желтую книгу, пробегался по именам, шуршал тетрадью о Рохусе и вспоминал посвященных. Бывший штаб, людей, лошадей, Росскетила, себя. Всех-всех-всех. И думал — да, я там был. И еще — спасибо им всем за урок. А потом, чувствуя собственную дряхлость — что у вины его нет искупления. И добавлял про себя, уже громче: пусть так. Все это было не напрасно. fin