Лошади Росскетила

Обратно Ривай возвращался в телеге. Ири вынула из него пробку, и Ривай с облегчением выдавил из себя всю белую жидкость. Приятная опустошенность придала ему сил, он даже сам отмылся и дошел до телеги (правда, не без помощи Карима). Все братство порывалось его поблагодарить и потрепать то по плечу, то по ноге. Видимо, думали, что его тело стало волшебным — хотя на самом деле ему ничего от сверхъестветсвенных сил Росскетила не досталось. Его укрыли разными одеялами, так что доехал он до штаба в целости и сохранности. Всадники подгоняли табун, Ири разглядывала всех, сидя у края воза. Она доедала припасенное для лошади лакомство и облизывала пальцы. Проснулся он в конюшенной комнате для отдыха полностью голый, но все под той же грудой одеял. На стульях лежала его стопками уложенная одежда и УПМ, у ножек стояли сапоги, голенище которых перегибалось в щиколотке к полу. Тело болело, задница будто выворачивалась наизнанку, а эликсир Конрада, кажется, выветрился. Ривай нащупал вытекшие из него остатки, брезгливо обтерся подстеленным под его зад отрезом ткани и оделся. В конюшне кипела размеренная предобеденная жизнь, когда всех забрали на маневрирование в лес, а перерыв на еду еще не наступил. В проходе не было крови — ее уже отскребли, дверь денника починили вчера же, но Риваю все равно примерещился на этом месте труп. Ему стало не по себе, и к праздничному настроению примешалась скорбь. Он направился в свою комнату, намереваясь никуда не сворачивать. Как ни странно он не встретил ни одного знакомого лица — точнее, ни одного посвященного. Вполне возможно, что сейчас они были у Конрада или на тренировке. Ривай вышел в столовую к обеду — тщательно отмытый и более-менее здоровый. Он присел к офицерам, впервые показавшись людям после случившегося с Рохусом. За столом воцарилось молчание. Пока раздающие накладывали всем порции, никто не решался что-либо ему сказать. Ривай в свою очередь рассматривал столовые приборы и людей вокруг, делая вид, что все в порядке. — Как ты себя чувствуешь? — спросила Ханджи, осторожно сдвигая очки ближе к кончику носа. — Хорошо, — честно ответил Ривай, обернувшись к ней. — Только вот еды нормальной хочется. Как раз перед его носом поставили вчерашний суп из Скакуна. После утреннего Ритуала было не до сантиментов, а желудок заинтересованно поджался. Он взял ложку и зачерпнул бульон с мясом — в ложке плавали сваренные мышечные волокна откуда-нибудь с шеи или спины. Открыв было рот, тот самый рот, который несколько часов назад с наслаждением присасывался к плоским шляпкам-головкам и заползал языком в брызжущие смазкой щели, Ривай опустил взгляд на тарелку и понял, что отныне и навсегда свободен. Ввяз испарился. Он вернул ложку обратно и отставил тарелку. Конина больше никогда не коснется его рта. Сжевав все предоставленный ему сухари, он запил их компотом и опять вернулся к себе. Он как-то выпал из жизни разведки, и все никак не мог вернуться обратно. Живот все еще бастовал после такого свирепого промывания, желудок ворчал, перебирая хлебные корочки и яблочное варево. Захотелось спать. Его сморило, и он опять прилег на кровать. Почти сразу же постучались в дверь, и в комнату вошел Эрвин. Ривай моргнул от неожиданности — неужели тот крадучись шел за ним из столовой? — но потом до него дошло, что уже давно и крепко спал. Он взглянул на гостя и упал обратно на бок. — Привет, — сказал Эрвин, присаживаясь на край кровати. — Привет. Завтра буду в норме, если ты об этом. — Хорошо. А как ты сам? — Устал отчего-то. Всю ночь не спал, сегодня клонит в сон, — уклончиво объяснился Ривай. Разговор не клеился, но Эрвин вовсе не спешил заполнить их время пустой болтовней. Уходить ему тоже не хотелось — он погладил подставленное плечо и покружил ладонью по спине. Утешал. — Вы же были вместе, да? — Да, — открыл один глаз Ривай и посмотрел на осунувшееся лицо Эрвина. Такие синяки под глазами, будто из них двоих регулярно недосыпал по ночам именно он. — А почему ты спрашиваешь? — Просто. Вы с ним разные, я никогда не думал, что тебя может заинтересовать кто-то вроде него. Я имею в виду конюхов. Удивившись тому, что Эрвин вообще об этом говорит, Ривай сонно повернулся на спину и поделился личным. Так, просто, потому что может: — Я тоже не думал. Но он хорошо ладил с животными, вот и со мной общий язык нашел. Это было как с дичью: приметил, выставил ловушку, поймал. Или как с домашним питомцем: выходил, позаботился, сдружился. Как с диким сиротой: научил быть с людьми, с самим собой, дал развлечение, показал, чем можно заняться в свободное от рабочей хандры время. Ни много, ни мало, а изменил всю его жизнь. — Мгм, настолько хорошо, что его однажды затоптала лошадь, за которой он ухаживал, — скептично заметил Эрвин поведя бровью. Ривай промолчал, тут начинались чужие тайны, и свое мнение стоило приберечь при себе. На руку ему легла большая ладонь («До чего же похожая на мозолистую лапу Рохуса!»), его спросили: — Там же что-то было, да? Рохус раньше обижал лошадей? — Не думаю, но кто знает? Быть может, что дело в самой лошади, — рассеянно улыбнулся ему Ривай, опять прикрывая разболевшиеся глаза. — Они ведь у нас такие необычные.