Белоснежка и Гробовщик

      Сентябрьское солнце викторианской Англии клонилось к горизонту. Было холодно и душно. Казалось, этот тяжелый ледяной воздух проникал сквозь одежду, цепко щипая за кожу, а на кладбище, так вообще просачивался в кости и нутро до самой глубины души, заставляя все внутри дрожать и трепетать. Около очередной свежей могилы столпилась кучка людей в черном. Какая-то дама в возрасте громко рыдала, а молодая леди ни с того, ни с сего потеряла сознание, и несколько благородных джентльменов бросились приводить ее в чувства. Кто-то все время держал платок у носа, а кто-то периодически вздыхал и закатывал глаза, ожидая окончания похорон.       Около железной изгороди, на другом краю кладбища стояли два человека. Мужчинана вид лет тридцати пяти, с зализаными назад светлыми волосами , был одет в темно коричневое пальто, ровные брюки и кожаные туфли. Он стоял, на внешней стороне кладбища, облокотившись на край изгороди и держа во рту трубку, а в руках его был кусок черствого хлеба, который он по крошкам кидал налетевшей стайке ворон. Второй был мальчишкой лет восьми. Он стоял рядом, желая, но не решаясь перебраться во внутрь, но держась руками за прутья забора и поставив между ними свое детское личико. На нем было детское пальтишко, шорты, белые гольфы, туфельки и плоская шляпка, по видимому не его, а кого-то по-старше, ведь она едва ли не слетала с его головы. Он наблюдал за происходящем вдали и о чем-то беседовал со взрослым.       — Все эти байки про ад, рай и прочие религиозные вымыслы созданы, чтобы нами манипулировать. — произносил первый. — Мертвые – это просто груда мяса и костей. Они ничего не чувствуют. —       — А как же мама?.. — его большие голубые глазки стали глядеть на старшего еще внимательнее, и наткнулись на тяжелый вздох и встречный взгляд. Старший слегка улыбнулся ему, наклонился, не слезая с изгороди и ободряюще потрепал его по головке.       —  И она тоже. Но ей же лучше.. Хорошо. Ничего не чувствует – не страдает. Лежи себе и лежи. Ни работы, ни болезни. И нечего так убиваться из-за чьей-то кончины. — он кинул оставшийся кусок мучного в сторону похорон. Он приземлился на могилку вблизи, и несколько пернатых наперегонки устремились за ними.       — А если они все же что-то слышат, чувствуют? Я слышал, что недавно наши мальчики ходили в заброшенный магазинчик и видели там призрака. Вдруг они наблюдают за нами? Вот услышат такое и наведут какое-нибудь проклятие. — последнее слово он особенно протянул и сам поежился от своей же мысли.       — Искренне сомневаюсь. — тот усмехнулся и посмотрел на ворон. Те все еще боролись за остатки несвежей выпечки, а какая-то вообще долбила клювом в колокольчик, а потом вообще взяла, да начала его дергать. Динь-дон, динь-дон, дили-дили… Понравилось, как звенит, наверное. — Они же все навыдумывали, а ты ведешься. Совсем маленький... — Он шмыгнул с легким раздражением. —  Ты еще мал, и наверняка веришь в Бога, в небесную кару. Да только где он - твой Бог? Где? — он достал из кармана гнутую железку и протянул мальчику посмотреть. — Вот.. Вот – твой бог. А вон – мы. — мужчина кинул эту железку в стаю. Она ударилась о надгробье, оставив на нем скол, и отлетела в птиц, ушибив одну из них. Все вороны разлетелись, а последняя убежала изрядно размахивая одним целым, а другим вывихнутым крылом без возможности взлететь. — Он только и может, что сидеть и закидывать нас бедами, проблемами, испытаниями. И наблюдает как мы или справляемся, или умираем. И смеется над нами, ведь мы всего лишь беззащитные букашки. Мы должны со смирением переносить все, что нам преподносит судьба, терпеть и терпеть, и только тогда мы обретем покой на том свете. А если Рая нет? Если нас там не ждет ничего? Так не лучше ли прожить в свое удовольствие, так, чтобы, умирая, было не о чём жалеть? — снова шмыгнул и протянул руку ребенку, в ответ на что малыш подал свою. Мужчина обнадеживающе сжал ее. — Думай о тех, кто рядом, кто живет, дышит и нуждается в твоей помощи и защите, а не об этой безжизненной груде костей. — он обвел взглядом кладбище, и повернулся в направлении к дороге. В это время сзади послышался неровный звон.       Они обернулись и.. тишина. Но вдруг снова этот звук – вновь зажурчала песня колокольчика над той могилой где сидели вороны. Только в этот раз ни птицы, ни звери, ни люди, даже ветер не касался его, а он все пел.       — Пап, п… пойдем отсюда. — маленький упрашивающе дернул старшего за руку.       — Да, пойдем, пожалуй… — он прижал ребенка к себе, приобнимая за плечо и повел прочь с этого проклятого места. Лишь чуть погодя он оглянулся, а затем ускорил шаг, увидев на том месте высокую черную фигуру, и удалился под затихающую то веселую, то грустную песню.

Динь-дон, динь-дон, дили-дили…

Дили-дон, динь-дон, дили-дили…

Дон-дон…